• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Книги (список заголовков)
18:15 

Фил Вечеровский

Оказывается, прототип Фила Вечеровского из повести «За миллиард лет до конца света» братьев Стругацких (1974/1977) жив и здравствует до сих пор. Как пишет википедия, прототипом Вечеровского является известный математик Юрий Манин, один из авторов идеи квантового компьютера.

Впрочем, где-то проскальзывала информация, что у Манина Стругацкие «заимствовали» характер и некоторые фразы, а внешностью своей Вечеровский обязан другому человеку.

Кстати по поводу внешности... За 11 лет, прошедшие с первого прочтения ЗМЛДКС, я многие детали подзабыл, и почему-то Вечеровский представлялся мне лощёным красавцем. Таким эстетом-интеллигентом благородно-утончённого облика, чьё изящество внезапно контрастирует с сильным характером и несгибаемой волей.

Помню даже, когда в печати появилась переписка Бориса Стругацкого с Ходорковским «о судьбах России», у меня возникла дурацкая мысль: уж не попал ли БНС на старости лет в ловушку им самим же созданного образа, углядев параллель между доблестным Вечеровским и опальным олигархом, благо оба гонимы сильными мира сего, оба внешне благообразны, да и фамилии созвучны.

Теперь же, перечитав ЗМЛДКС, я с удивлением обнаружил, что Вечеровский весьма далёк от эталонов красоты: «длинное веснушчатое лицо с вислым носом и рыжими бровями, высоко задранными над верхним краем могучей роговой оправы очков», «коровьи ресницы», «рыжие глаза» и т.д. Элегантная одежда, аристократические манеры, но притом отнюдь не Аполлон.

Странно также, что Вечеровский не значится у меня в списке любимых персонажей. Наверное в своё время его образ показался мне слишком трагическим)

@темы: хроники жирафа, стругацкие, политика, книги, впечатления, воспоминания, википедия

14:58 

Смена поколений в постканоне

Есть в фанфикшене одно направление, которое вызывает у меня глухое неприятие. Это фанфики, в которых главными героями становятся не персонажи канона, а их дети, внуки и прочая неканоническая родня. При этом по умолчанию предполагается видимо, что читательская симпатия к «родоначальному» персонажу должна автоматически перейти на его потомков.

Помню, одно время на прилавках валялась книжица «Сын Портоса». Встречался мне и фильм «Дочь Д'Артаньяна», сам по себе неплохой. Ещё в одном издании главным героем был сын Арамиса. Вообще мушкетёрам как-то особенно «везёт» на продолжения такого рода — возможно потому, что и сам Дюма не раз пользовался подобным приёмом: то наградил Миледи посмертным сыном-мстителем, то увлёкся жизнеописанием юного Рауля (которого я, по правде, терпеть не могу). А уж с каким зубовным скрежетом я продирался через 2й том «Виконта де Бражелона» — до сих пор вспоминаю с содроганием: так нудно было читать про любовные интриги всех этих унылых Гишей, и так отчаянно хотелось наконец прочесть ещё что-нибудь про старых друзей — Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна.

В нашем изумрудном фандоме тенденцию обрастания героев роднёй тоже заложил сам автор. Сначала у Элли появляется дядя, затем троюродный брат и наконец дублёрша-сестра. Маленькую Энни я в детстве так и не принял, поскольку, в отличие от Чарли и Фреда, она действовала не заодно с Элли, а призвана была её заменить, фактически вытеснить.

Но Волков есть Волков, с ним не поспоришь. В его книгах столько хорошего, что можно примириться и с Энни. Однако когда следом приходят фанфишеры и по своей доброй воле устраивают Волковским персонажам смену поколений — меня охватывает недоумение. И рождается вопрос: «Зачем???» ))

То встречались попытки писать фанфик про сына Урфина Джюса. То появлялись какие-то дети у Элли. То фанфишер на полном серьёзе объясняет, что Ментахо, мол, старенький, поэтому скоро помрёт, а главной героиней сделается его внучка.

Я ещё понимаю, когда смена поколений оправдана сюжетной необходимостью: задался автор целью, допустим, заглянуть в постканон лет на 30, 50 или 100, а вечной юностью снабжать героев не хочет, дабы не повредить достоверности. Но если веской причины сдвигать таймлайн нет — тогда зачем?? Страна волшебная, герои могут жить гораздо дольше, чем в Большом мире, не дряхлея и не впадая в маразм. Лишь от воли фанфишера зависит, когда отправить их на покой. Зачем же тогда с этим спешить?

Мне вот, например, абсолютно неинтересна никакая дочь Ментахо, никакой сын Урфина или зять Чарли Блека. Точнее, я не исключаю, что такой персонаж тоже может вызвать симпатию и интерес, однако родство тут скорее помеха. Удастся ли автору создать героя, который мне как читателю приглянётся, вызовет сопереживание, восхищение и т.д. — это зависит лишь от поступков самого героя, а вовсе не от того, что на нём изначально висит бирка «сын / внук / племянник такого-то».

Возможно поэтому я так и не проникся образом Фродо из «Властелина колец». Да и Кайло Рена из новых «Звёздных войн» пока воспринимаю скорее как пародию на Дарта Вейдера, чем как его наследника и продолжателя.

@темы: продолжательство, неполиткорректное, книги, кино, изумрудное, звёздные войны, дюма, размышление

18:17 

«На службе зла», Роберт Гэлбрейт

Третья книга про Корморана Страйка понравилась мне больше предыдущих. Возможно потому, что «Шелкопряда» и «Кукушку» я проглотил в формате аудиокниг, а на слух я тексты хуже воспринимаю.

Преступника я не угадал. Небольшой спойлер...

@темы: книги, впечатления

22:24 

«Тереза Ракен», Эмиль Золя

Эта книга произвела на меня странное впечатление. Написана настолько увлекательно, что невозможно оторваться (за вычетом нуднейшей первой главы). Но сюжет и герои на редкость отвратительны.

Содержательно книга напоминает «Преступление и наказание» пополам с «Госпожой Бовари». Ещё можно было бы заподозрить насмешку над «Ромео и Джульеттой», но как-то я сомневаюсь, что данный конкретный автор способен шутить, пусть даже злобно.

Есть впрочем ключевое отличие. Достоевский, осуждая поступок Раскольникова, всё же сочувствовал своему герою; Флобер не без симпатии рисовал образ Эммы Бовари. А вот Золя к своим ведущим персонажам беспощаден и изображает их с нескрываемым омерзением. Второстепенные герои, как и у Флобера, тоже сплошь эгоистичные тупые мещане, лишённые малейших проблесков человечности.

Притом Золя, то ли не доверяя собственному писательскому таланту, то ли принимая читателя за полного тупицу, все свои авторские оценки непременно озвучивает прямым текстом. Терезу он открыто именует гадиной и дрянью, её любовника Лорана называет трусом и подлецом.

Оценки эти, в общем, справедливы. Только мраку и беспросветности, которые дотошно живописует автор, в романе ничто не противопоставлено. Ни одного хорошего человека, никакой надежды и никакого выхода. Преступники отвратительны, но и жертвы преступления неприятны тоже.

К роману прилагается авторское предисловие, однако мне оно показалось каким-то жалким. Там Золя, терзаемый острым баттхёртом обиженный реакцией критики, пишет, что его не поняли и что руководил им лишь бесстрастный научный интерес, а вовсе не болезненная тяга к порнографии, которую в романе усмотрела критика.

Я тоже никакой порнографии не заметил (возможно за полтораста лет границы этого понятия сместились). Но и заявленный автором «научный подход» показался мне несостоятельным. Первая треть книги и вправду реалистична, зато дальше автор уходит в отрыв, а сюжет превращается в нескончаемый и жёсткий психодел, крайне далёкий от реальности.

Поэтому к финалу книги неприязнь вызывают уже не столько персонажи, сколько сам автор, с каким-то странным упорством ввергающий их во всё новые горести и отрезающий любые пути к спасению. Ход событий, утратив естественность, выглядит просто как авторский произвол, нацеленный на то, чтобы всем было плохо — и преступникам, и их жертвам, и читателям))

Конечно, по одному роману нельзя объективно судить о писателе. Но пока что у меня исчезло желание прочесть ещё что-нибудь этого автора.

@темы: шекспир, цинизм, книги, достоевский, впечатления

06:19 

Спектакль «Тень» музыкального театра ТеНер

Это было реально круто.
Практически идеальное соотношение юмора и драмы. Много красивых песен. Точный подбор типажей.

Учёный Христиан-Теодор — наивный и добрый мечтатель, немного не от мира сего. Необычное воплощение образа Аннунциаты. В оригинале Шварца Аннунциата казалась мне тихой простушкой, а вот в спектакле получился незаурядный и сильный образ, полный затаённой энергии и решимости.

Иронично-зловещий двойник Учёного, Теодор-Христиан, он же Тень. Роли Доктора и Юлии Джули показались существенно глубже, чем в тексте Шварца. Людоед аутентичен — харизматичный весёлый повеса. Удачно выдержана преемственность образов: Инквизитор — Цезарь Борджиа, Жюли — Принцесса.

Комично-коварные министры. Изящный ироничный Палач со скрипичным футляром — тут по какой-то сумбурной аналогии вспомнился финал фильма «Три толстяка» с пропавшим в последний момент топором.

Из песен в первой части особенно запомнилась ария Аннунциаты [«Никогда никому не позволю обидеть тебя»] в исполнении Анны Трушковой-Васильевой (Мэгенн). Во второй части — песня Теодора-Кристиана [«Обрисую дело кратко»] (Владимир Каменский).

Впечатляющий момент был, когда Министр финансов внезапно восстал из инвалидного кресла. Ещё — сцена с уговорами Доктора достать живой воды.

Пьесу Шварца я читал единственный раз в 2007 году. С тех пор многое забылось. Но осталось впечатление, что Учёный по тексту был стопроцентно положительным персонажем. А в спектакле появилась нотка осуждения: не подписывай что попало, чужое предательство не снимет с тебя вины.

Также небольшое смещение акцентов вроде бы наметилось в финале. По спектаклю вышло, как будто Учёный полюбил Аннунциату, и теперь они счастливой парой отправятся странствовать по свету. Из текста же мне помнилось, что Учёный никакими чувствами к Аннунциате не воспылал: скорее он разочаровался в Принцессе, а Аннунциату позвал с собой за компанию из милосердия и абстрактного человеколюбия, не слишком заботясь о её чувствах — просто хотел увезти хорошую девушку подальше от «вертепа злодеев». Впрочем, возможно, за давностью лет я что-то напутал.

Вообще пьеса пронизана символизмом и аллегориями. Но, честно говоря, для меня так и остался непонятен предложенный Шварцем способ борьбы с Тенью. Сакраментальная фраза «Тень, знай своё место» оставляет скорее ощущение беспомощности. В сказке такое, возможно, сработает. А в реальной жизни — не могу подобрать никакого действенного аналога. Если уж чей-то серый невзрачный двойник волею судьбы вознёсся на Олимп — никакими строгими заклинаниями его уже не смутишь и к порядку не призовёшь. Потому для меня остаётся загадкой: что же имел в виду Шварц...

@темы: тенер, респект, реал, размышление, мелодии, книги, впечатления

01:45 

...

Погиб Михаил Слоним, прототип Мишки Слонова из "Денискиных рассказов"... (((

06.06.2016 в 01:12
Пишет Денис Драгунский:

прощай, Миша

Мой бесценный друг детства, мой дорогой Мишка (Михаил Слоним)
погиб вчера в девять вечера, в Петербурге, его сбила машина.
Невозможно поверить, понять.
Простите, пока не буду отвечать на комментарии. Сил нет.
Заранее спасибо за ваше сочувствие, за то, что вы разделите со мной мое горе.

URL записи

@темы: книги, драгунский, дегенерация

19:05 

«Аэлита», Алексей Толстой

За эту книгу я брался лет 20 назад, по следам «Гиперболоида», но так и бросил ближе к началу. Слишком неверибельной уже казалась идея обитаемости Марса, и до нелепости чрезмерными — сходства марсианской цивилизации с земной.

Теперь же мне удалось отрешиться от подобных частностей и взглянуть на Марс Толстого просто как на аллегорию в удобных автору декорациях, которые не следует принимать слишком всерьёз.

Книга оказалась неплоха, но как-то вторична. Злой тиран, его прекрасная дочь, кровавая революция, несчастная любовь, перепев легенд Ветхого и Нового заветов. Концовку впрочем я не угадал: тональность книги вся пронизана обречённостью; я так и думал, что из четвёрки главных героев погибнут Аэлита, инженер Лось, Ихошка, и только доблестный красноармеец Гусев возвратится на Землю к своей жене Маше, ведь он же ей обещал)) Однако прогноз мой не сбылся.

Позабавила внезапная перекличка с Волковской (точнее пост-Волковской) «Тайной заброшенного замка»: тема гипноза, посредством которого злой диктатор на враждебной планете подавляет волю пламенного народного вождя (между прочим, голубокожего).

Любопытно также, что в литературе, создававшейся до выхода человечества в космос, типичным оказалось совмещение в одном персонаже теоретика-изобретателя космических перелётов, конструктора первого космического корабля и первого же их испытателя. Как бы Циолковский, Королёв и Гагарин в одном лице: сам изобрёл, собрал, и сам же в космос полетел. У Толстого в таком качестве выступает инженер Лось, у фантаста Мартынова в «220 днях» — «Лунный Колумб» Камов, у дописчика Волковской «Тайны» (вышедшей впрочем лишь в 1982 году) — частичное совмещение ролей выпало на долю Ильсора.

Также видимо для докосмической эры характерно представление, что построить звездолёт можно чуть ли не кустарным образом — почти в одиночку, силами чудака-энтузиаста с немногими помощниками, в каком-нибудь ангаре. Так, собственно, зарождалась авиация, но вот покорение космоса уже шло по иным законам, с настоящим государственным размахом.

Специфическим для творчества Толстого я бы назвал отношение к инженерам. Если в западной фантастике изобретателем чудо-приборов и устройств, опережающих своё время, зачастую оказывается какой-нибудь эксцентричный профессор, то у Толстого эта роль прочно отдана инженерам: в «Гиперболоиде» — инженер Гарин, в «Аэлите» — инженер Лось, в «Союзе пяти» один из главных героев — инженер Корвин. Заодно и верховную власть на Марсе в «Аэлите» представляет Совет инженеров.

Кстати, я раскопал в интернете текст ранней редакции «Аэлиты», изданной ещё в период эмиграции Толстого. К моему удивлению, оказалось, что образ красноармейца Гусева там вовсе не столь положительный. Чего стоит пассаж: «Гусев продал камушки и золотые безделушки, привезенные с марса, ... изолгался вконец, заскучал, и, вернувшись в Россию, основал "Ограниченное Капиталом Акционерное Общество для Переброски Воинской Части на Планету марс в Целях Спасения Остатков его Трудового Населения"». Это уже не герой чапаевского типажа, а какой-то флибустьер-шарлатан, получается. В поздней версии этот абзац заметно сокращён, ирония смягчена.

В целом, «Аэлита» показалась мне слабее «Гиперболоида», но как-то лиричнее, что ли.

@темы: изумрудное, книги, впечатления

11:27 

Освобождение Добби

Освобождение эльфа Добби в финале 2й книги о Гарри Поттере — при ближайшем рассмотрении выглядит как читерство. Ибо непонятно, зачем вообще Люциус Малфой притащил своего домовика в Хогвартс. Получается, ровно затем, чтобы Гарри смог дать эльфу свободу.

В каноне волшебникам совершенно не свойственно куда-либо брать с собой эльфов, если только нет на то исключительной причины (например, Винки на Чемпионате стерегла пленника, а Кикимер во флешбеках помогал добыть медальон).

@темы: мелочи из сказок, книги, гарри поттер

21:13 

Алотхо Аллирох

Есть в «Лабиринтах Ехо» персонаж — ослепительный красавец Алотхо Аллирох.
Всё думаю: не по принципу ли анаграммы автор выстроил его фамилию?)

@темы: размышление, макс фрай, книги, имена

12:24 

Отголосок России в Волшебной стране

Недавно Фейна предположила, что Волшебную страну могли посещать и русские. Ибо раньше уже звучала гипотеза об испанцах, потомках конкистадоров Кортеса, а у русских ведь тоже были в Америке целые поселения — в Калифорнии и на Аляске.

Я тогда возразил, что от испанцев в Волшебной стране можно отыскать хоть какие-то следы, например, в именах рудокопов. А от русских — никаких следов не просматривается.

...Что ж, приходится признать, что я был неправ)) Сейчас до меня дошло, что как минимум один русский след в сказках Волкова есть: а именно — квас, из которого Гудвин приготовил «смелость» для Трусливого Льва.

Насчёт испанских имён рудокопов я, кстати, тоже ошибся. Точнее, по форме-то имена и вправду похожи на испанские — Ортега, Эльгаро, Ментахо, Арриго и т.д. Но хронология явно не сходится. Система имён рудокопов сложилась не меньше тысячи лет назад, а с момента прибытия в Америку Кортеса прошло лишь пять веков.

@темы: изумрудное, имена, историческое, книги, мелочи из сказок, эсмерология

15:55 

«Гиперболоид инженера Гарина», Алексей Толстой

«Гиперболоид» я читал единственный раз лет 20 назад. Многое забылось. Сейчас с удовольствием осилил аудиокнигу.

Гарин — привлекательный типаж, но не до фанатения. Самовлюблённый авантюрист и циник, немного напомнил Остапа Бендера, только глобальнее масштабом и без позёрства. Кроме того, Бендер, думаю, не дошёл бы до массовых убийств.

Исходя из внешнего сходства, авантюрной жилки и стремления к власти, не ограниченного никакой моралью — Гарин также вызывает ассоциации с Наполеоном III. А ещё, внезапно, с Лениным. Тут и эта постоянно акцентируемая бородка, и малый рост (странно: помнилось, будто Гарин высок), а заодно неиссякаемый оптимизм, быстрота в принятии решений, отчаянность, легкомыслие, плюс заимствование основных своих идей у учителя-предшественника.

По части заимствования, между прочим, в романе чувствуется некоторый контраст: то Гарин преподносится как гениальный изобретатель, развращённый, но оригинальный острейший ум. А то вдруг сообщается, что все свои коронные идеи Гарин на самом деле украл у геолога Манцева. Но, похоже, дело объясняется просто: в википедии сказано, что Толстой четырежды переделывал роман, в том числе кардинально, вплоть до воскрешения ключевых персонажей. И однозначное указание на кражу Гариным идей Манцева появилось только в последней редакции. Вероятно, до этого Гарин и вправду был гением, а затем автор решил принизить его роль.

Революционный пафос главного положительного персонажа, инспектора Шельги, и полнейшее бессердечие героев отрицательных (белоэмигрантского генерала Субботина и акулы капитализма Роллинга) — сейчас уже воспринимается как гротеск. Впрочем, автору удалось показать злодеев не картонно-однотонными персонажами, а живыми людьми со своей, пусть и чудовищной системой взглядов, стремлений, помыслов.

Задумался я попутно о секрете обаяния Гарина. Ещё Евгений Неёлов, ссылаясь на критика Бенедикта Сарнова, отмечал: «читатель-подросток искренне и безоговорочно сочувствует авантюристу Гарину, постоянно желает ему успеха во всех его авантюристических начинаниях... Потому что он — один против всего мира, он борется и побеждает». Неёлов даже усматривал сходство между Гариным и Урфином Джюсом — оба героя реализуют сюжетную схему «властелин мира».

Мне однако тут видятся существенные различия. Урфин привлекателен ещё и потому, что воплощает черты байронического героя, «снейпоида». А у инженера Гарина иной тип обаяния. Отталкиваясь от терминологии Стругацких, я бы обозначил Гарина как homo ludens, «человека играющего» — в самом прямом значении этого слова. Вся его авантюра от начала и до конца — игра, азарт, танец об руку со смертью. Игра словно бы снимает всякую ответственность: играющие дети невинны, и таким же невинным подсознательно кажется Гарин несмотря на все свои преступления: разве можно обижаться на ребёнка? разве можно принимать игру всерьёз?

А проиграв, Гарин реагирует с обезоруживающей лёгкостью. Потеряв всё, лишившись поста диктатора, едва ускользнув от гибели, от преследования разъярённой толпы, Гарин ничуть не теряет оптимизма:
«Он спрыгнул в шлюпку, с улыбочкой, как ни в чём не бывало, сел рядом с Зоей, потрепал её по руке:
— Рад тебя видеть. Не грусти, крошка. Сорвалось, — наплевать. Заварим новую кашу… Ну, чего ты повесила нос?..
».

В самом деле, трудно не сочувствовать такому персонажу))

@темы: впечатления, изумрудное, книги, размышление, стругацкие, эсмерология

23:58 

«Лето кончится не скоро», Владислав Крапивин

Об этой книге мне почти нечего сказать. Читается с интересом, главгерой Шурка Полушкин вызывает сочувствие. Нагнетаемые страсти-мордасти оставляют впечатление жутковатое и удручающее: автор открыто показывает бандитский беспредел, зверства в милиции, жестокие и отвратительные порядки в детдоме. У меня это вызвало двойственную реакцию: с одной стороны, я понимаю, что о таких вещах писать нужно и дОлжно, раз уж они происходят в действительности. Замалчивание недопустимо. С другой стороны, читать о них было не слишком приятно.

Финал, хотя и открытый по-своему, и даже побуждающий к действию, всё же показался мне чересчур пессимистическим. Впрочем, чтО такое лето как не метафора быстротечной жизни...

@темы: впечатления, книги, крапивин

12:22 

«Альтист Данилов», Владимир Орлов

Эту книгу я прочёл по следам hanna-summary, и не пожалел) По отзывам, все сравнивают «Альтиста» с «Мастером и Маргаритой»; у меня тоже была такая мысль, особенно когда появился огромный говорящий кот. Но автор быстро услал кота подальше, а в остальном сходств с Булгаковым оказалось не так много.

Критики отмечают также, что книга Орлова по масштабу заметно уступает Булгаковскому роману. Может и так, но у меня вот к «Мастеру и Маргарите» осталась давняя нелюбовь, зато «Альтист» очень даже зашёл.

Главный герой — интеллигентный и совестливый демон Данилов, в земном обличье альтист. Вокруг Данилова сгущаются тучи: демоническое начальство вручает ему чёрную метку; ценнейший альт Альбани украден; бывшая жена Клавдия досаждает своими заботами; плетёт козни таинственная организация хлопобудов; полусумасшедший тишист Земский ставит под сомнение сами основы музыки Данилова, а значит и всей его жизни. Недавний друг пытается убить Данилова на дуэли.

Тем не менее, роман получился весёлый и вдохновляющий. А Данилова я, может быть, даже включу в список любимых персонажей.

Встроенная в сюжет история Синего Быка настолько искромётна, что вполне достойна быть отдельной книгой. Страсти вокруг Быка, поползновения девы Синтии, пародийные террористы, грозно-туповатый магнат Бурнабито — всё это и сейчас читается на ура, а уж как оно звучало в советские времена, трудно даже представить.

К числу минусов я бы отнёс сквозящую местами мизогинию (хотя, возможно, мне это после Крапивина уже мерещится почём зря). История любви Данилова тоже какая-то неубедительная. Вроде и любит он свою Наташу, но не чувствуется в этой любви подлинной страсти. Вот к музыке у него страсть есть, бесспорно. А Наташа как-то немного побоку. Возможно так и полагалось интеллигенту 70-х годов, если сам он слегка не от мира сего, витает в облаках и озабочен поисками мировой гармонии.

Из википедии, кстати, явствует, что у «Альтиста» был небольшой рассказ-приквел — зарисовка из жизни домовых, отголоски которой сохранились в первых главах романа. Хотелось мне даже ещё что-то у Орлова прочесть, но, по отзывам, другие его книги не так хороши.

@темы: респект, книги, имена, впечатления

18:05 

«Солярис», Станислав Лем

С Лемом мне не везло. Взялся я как-то за «Магелланово облако», бросил. Через год всё-таки домучил уже в формате аудиокниги, и даже впечатлился слегка, но без восторга.

Потом пытался осилить «Человека с Марса» и «Астронавтов» — оба не пошли по причине некоторой тягомотности. Затем были «Сказки роботов», местами очень остроумные, однако не будь книга подарком от моего друга Ромки, сам я её, пожалуй, дочитывать бы не стал.

Несовместимость с Лемом меня даже удивляла: всё-таки его часто сравнивают со Стругацкими, и сами Стругацкие его высоко ценили. Но Стругацких я всегда читал на ура, оторваться было трудно, а Лем не шёл никак.

И вот наконец я добрался до «Соляриса», и «Солярис» стал первой вещью у Лема, которая мне всерьёз понравилась. Правда, сюжетная логика казалась порой довольно странной.

Начать с того, что главный герой, Крис Кельвин, очутившись на далёкой космической станции, внезапно встречает точную копию своей давно погибшей невесты. Невеста много лет назад покончила с собой после размолвки с Кельвином, и он с тех пор корил себя за это. Теперь же судьба предоставила ему невероятный, небывалый шанс закрыть гештальт: встреченная им девушка не просто похожа на ту невесту, но унаследовала отчасти её сознание и считает себя ею. И что же делает Кельвин? Обманом он сажает девушку в ракетную капсулу и отправляет в космос на верную гибель. Прямо рецидивист какой-то.

Другой момент. На станции кроме Кельвина работают двое учёных. Был ещё третий, но покончил с собой (не многовато ли кстати самоубийств на один роман?). Жизнь учёным осложняют материализовавшиеся фантомы: кроме вышеназванной экс-невесты есть ещё некая негритянка и т.д. Фантомы появляются внезапно, словно из ниоткуда, противореча всем известным законам физики да и здравого смысла. Учёные панически боятся фантомов, не знают, что с ними делать. Налицо внештатная, чрезвычайная ситуация. Казалось бы, надо немедленно доложить начальству о происходящем и как можно скорее покинуть станцию. Но ничего подобного учёные не предпринимают. Они ведут себя так, словно пришпилены к станции, и никакого внешнего мира, в том числе и Земли, для них просто не существует.

В остальном же книга очень хороша. Есть, правда, некоторые длинноты, где Лем по несколько страниц кряду описывает различные геометрические флуктуации живого океана. Ещё небольшая претензия к переводчику: на мой взгляд, имя «Хари» не вполне благозвучно для российского читателя, и уж совсем не подходит красивой девушке.

Заодно я лишний раз понял, что мораль «человека будущего» всё же не для меня: свойственная героям Лема тяга к познанию океана, да и вообще к научному поиску, к расширению границ познаваемого человечеством мира — для меня никогда бы не стала важнее отношений с любимыми людьми.

@темы: имена, впечатления, книги, стругацкие

01:18 

Дилогия Волкова

До сих пор я считал, что у Александра Волкова есть только одна книжная серия — сказки о Волшебной стране. Однако обнаружилось, что ещё две его книги, уже не сказочные, объединены общими персонажами: у историко-приключенческого романа «Чудесный шар» есть своего рода приквел «Два брата». В обоих книгах действуют выходцы из семейства Марковых — Ракитиных.

Правда, есть у меня гипотеза, что родство с Марковыми главному герою «Чудесного шара» Волков приписал не сразу, а только при переработке книги спустя лет тридцать после первого издания. Но чтобы это установить, потребуется добыть «Чудесный шар» 1940 года.

@темы: продолжательство, книги, изумрудное, хроники жирафа

02:34 

Приливы и отливы

Последние недели ловлю себя на ощущении, будто время совершило круг и забросило меня назад, в 2006 год. Та же улица, те же люди, те же слова. И такой же таинственно-призрачный вечерний город в дрожащем свете жёлтых фонарей. И снова в руках томик Фрая: сэр Макс возвратился в Ехо. И те же мелодии свистят в ушах, а я куда-то мчусь наугад и смотрю, как реальность кружится, оседает клочьями, образует узоры. И я всё ещё верю, что когда-нибудь научусь их читать))

Кажется, будто и я всё тот же, не изменился за все эти годы. От этой мысли становится весело, но здесь и таится отличие: десять лет назад мне было совсем не смешно. А значит, время не ходит кругами. Оно наползает и отступает, как морская волна. И что-то уносит с собой. А что-то выносит на берег. И хочет, наверно, утащить меня однажды на дно, в глубину) Но это ему не удастся))

@темы: неомаксимализм, макс фрай, личное, книги, интроспекция, жутко-паффосный-пост, генеральная линия, впечатления, воспоминания, воронка безвременья, реал

13:44 

Классификация книг и фильмов

В последнее время размышляю над классификацией книг и фильмов с точки зрения их воздействия на читателя/зрителя.

Классификация условная. В ней довольно беспорядочно смешаны параметры объективности/субъективности, массового или индивидуального воздействия, осведомлённости, симпатий/антипатий, жизненности и т.д.

Для удобства изложения буду вести речь только о книгах, хотя с фильмами ситуация совершенно аналогичная.

Разбивку на ступени вероятно можно сделать и по-иному, но пока она мне видится такой:

Всего 5 ступеней.

1. Первая ступень (самая низшая) — книги читабельные.

Это вещи, которые в принципе небезынтересны, т.е. чтобы читать такую книгу, заставлять себя не приходится. Однако и бросить её на середине тоже легко. Большой тяги узнать что дальше и чем дело кончилось — она у читателя не порождает.

[Теоретически можно выделить и более низкую, нулевую ступень, т.е. книги, сквозь которые приходится продираться через силу, но это уже своего рода макулатура, а не литература, или же литература специфическая, ценная не интересом, а чем-то иным, либо же адресованная каким-то особым узким группам читателей.]

2. Вторая ступень — произведения захватывающие. По мере чтения от них трудно оторваться. Они интересны, увлекательны, вызывают чувство сопереживания персонажам и т.п. Но эффект этот сохраняется лишь в период чтения, да ещё пару дней после, когда книга уже дочитана. По прошествии же двух дней читатель перестаёт о ней думать, она уже не будоражит его воображение, события книги практически полностью вытесняются реальной жизнью, бытом, новыми впечатлениями. Изредка, конечно, может что-то вспоминаться из прочитанного даже спустя долгое время, но редко, понемногу и как бы отстранённо. Эмоционально и интеллектуально сюжет уже пережит и ушёл в прошлое.

3. Третья ступень — вещи впечатляющие. Те, которые не отпускают. Впечатление от которых держится много дней, иногда месяцы и годы, а в каких-то случаях даже всю жизнь. Человек продолжает обдумывать их, «живёт» в мире прочитанной книги, сам принимается фантазировать на эти темы — разгадывать загадки канона, сочинять продолжения, приквелы, вбоквелы, альтернативки, населять мир новыми героями или развивать судьбы героев канонических.

Все фанаты — обитатели этой самой третьей ступени.

4. Четвёртая ступень — тут у меня нет точного термина, просится только чересчур громкое слово «эпохальный». Эпохальная вещь — та, которая смогла впечатлить не только группу фанатов или некий круг читателей, более-менее широкий, а которая вошла в культуру. То есть оказалась в какой-то момент на слуху у всего общества. Все знают Стругацких, все знают Гарри Поттера. Даже те, кто не читал, всё равно что-то слышали и какое-то представление имеют. Многим книга даже может не нравиться, но всё равно она уже стала достоянием эпохи, одним из многих лиц литературы на данном этапе.

5. Пятая (высшая) ступень — произведения великие. Сюда я отношу те книги, которые когда-то были эпохальными, однако запечатлённая ими эпоха уже прошла, сгинула, а интерес к этим книгам остался, возможно даже возрос. Их сюжеты по-прежнему увлекают и манят, по ним создаются всё новые и новые адаптации, переложения, вариации. Имена героев становятся нарицательными...

Таковы, например, «Три мушкетёра» Дюма. Уже нет ни Французского королевства времён Людовика XIII и Короля-Солнце, нет ни мушкетёров, ни гвардейцев со шпагами, утратили власть кардиналы и короли. Ушла и эпоха Дюма — не ездят больше кареты, дворяне не дерутся на дуэлях, изменились нравы, мода, язык, общественный строй, далеко шагнул вперёд технический прогресс, преобразив всю планету. А мушкетёры по-прежнему популярны, их знают все, в них играют, их экранизируют.

Та же ситуация с Шерлоком Холмсом. Актуальны всё ещё и герои Достоевского. Жив сюжет «Робинзона Крузо». Из более современных авторов я к великим причисляю Булгакова (хотя сам его не люблю).

...Ну а дальше идёт стадия менее радостная. До сих пор все ступени шли по нарастающей с точки зрения литературного успеха. И здесь пятая ступень стала высшим пиком классификации. На этом классификация завершена, но чисто хронологически можно ввести ещё дополнительную, условно-шестую ступень:

6. Классика. Это вещи, жизнь которых подходит к концу или уже перешагнула эту черту, однако поддерживается искусственно. Книги, которые всё ещё на слуху. Их знают все, их даже стыдно не знать. Но почему-то так получается, что их уже мало кто читал. Они мало кому по-настоящему интересны. Зато их проходят в школе, их штудируют серьёзные учёные и литературоведы. Об этих книгах пишутся новые книги, целые монографии. Но живой жизни в них уже почти нет.

Сюда я отношу творчество Сервантеса, Фонвизина, Некрасова, Гончарова, в какой-то мере Льва Толстого, Тургенева, того же Чехова, Гоголя, Чернышевского, А.Островского. Впрочем, оценки мои субъективны, вполне возможно что для кого-то и сейчас ещё Толстой с Гоголем живее всех живых.

К сожалению, упомянутые выше «Три мушкетёра» в последние десятилетия тоже плавно смещаются в эту категорию: по моим наблюдениям, среди нового поколения детей и подростков они уже не так популярны, как во времена моего детства. А многие поклонники знают сюжет не по книге-первоисточнику, а по адаптированным экранизациям.

Замечу также, что классификация эта напрямую не коррелирует с литературным качеством книг. Так, Дюма, на мой взгляд, местами довольно слабый автор. Даже в известных его вещах вроде «Графа Монте-Кристо» есть серьёзные огрехи, например, с композицией. А Чехов, Гоголь, Салтыков-Щедрин — стилистически блистательны, остры. Острота эта никуда не ушла. Но сменилась сама эпоха, и авторов этих несмотря на весь их блеск и остроту — по большей части читать перестали.

[UPD: Дополнение от Саля:
7. Художественные памятники. То, что читать не только не хотят, но и уже невозможно прочесть и понять без специальной подготовки.]

К этой ступени я бы отнёс для примера «Слово о полку Игореве» и «Повесть временных лет».

...Вот такой получился расклад.

А понадобилась мне эта классификация затем, что очень хочется разобраться: чтО именно поднимает текст с первой ступени на вторую, и особенно со второй — на третью? Чем структурно отличается текст увлекательный от просто читабельного? А впечатляющий — от увлекательного? Какими деталями, компонентами? Какими стилистическими приёмами, художественными находками, композиционными решениями? Если бы удалось это понять, возможно получится и написать книгу, которая окажется не пустым звуком.

Хотя сознаю я и то, что такое понимание — штука аналитическая, а для написания книги нужен талант «синтеза», т.е. противоположный. Из аналитика же может получиться скорее грамотный литературный критик, чем писатель.

Добавлю также, что по моим оценкам настоящая литература начинается именно с третьей ступени. Ибо вещь просто читабельная — конечно может быть опубликована, но это будет серость, ни рыба ни мясо; а вещь захватывающая — не будучи одновременно впечатляющей, останется однодневкой.

Ну и, ясное дело, все эти критерии размыты: то, что один воспримет как унылую серость, другому покажется увлекательнейшей искромётной историей, а для третьего станет откровением и любимой книгой на долгие годы.

@темы: шерлок холмс, стругацкие, размышление, книги, дюма, достоевский, гарри поттер

13:31 

«Самолёт по имени Серёжка», Владислав Крапивин

Очередной Крапивин, мрачнее всех предыдущих. Типично крапивинская смесь сказки и жизненной правды, снов и реальности.

Вызывает уважение то, что автор не побоялся взяться за темы сложные и тяжёлые: главный герой повести — мальчик-инвалид Ромка, с пяти лет прикованный к инвалидному креслу. Подругу его, девочку Сойку, бабушка принуждает заниматься попрошайничеством. Дети, чтобы выручить немного денег, собирают бутылки, оставшиеся после всякой пьяни. Среди взрослых тоже не всё гладко: есть в сюжете вор-домушник, есть подленький аферист, желающий «жениться на квартире» и ради этого разбивающий сердце хорошей женщине.

Притом, несмотря на внешний мрак, повесть получилась пронзительная и светлая. Мечты, надежды, полёты во сне и наяву, смертельная опасность, самопожертвование, горечь вечной разлуки — всего этого в повести вдоволь, в лучших крапивинских традициях.

Тема мальчишеской дружбы в этой книге, пожалуй, даже слишком гипертрофирована. Привязанность Ромки к своему другу настолько отчаянна и всеобъемлюща, что приобретает чуть ли не мелодраматическое звучание. Невольно вспомнились мне отзывы о творчестве Чарской, где так же зациклены друг на дружке были девочки. Впрочем, сам я Чарскую не читал, а обозначить Крапивина как своего рода «Чарскую для мальчиков», думаю, было бы неоправданным упрощением.

Не вполне этичным писательским решением мне показалось чудесное выздоровление главного героя. В сказке такое, конечно, возможно, но зачем дразнить напрасными надеждами тех читателей-детей, кто, подобно Ромке из повести, тоже лишён возможности ходить? Думается, таких читателей у книги наберётся немало. Всё же, полёты во сне это одно дело, а медицинский «научный феномен» полного исцеления — слишком рискованная тема для ответственного писателя. (Впрочем, припоминаю, в какой-то из давным-давно читанных крапивинских повестей тоже встречался мальчик, поначалу слепой, а потом прозревший.)

Финал книги неоднозначный и мрачный. Автор так тонко балансирует на грани между сбывшимся и пригрезившимся, желаемым и действительным, — что грань стирается, и остаётся полная неопределённость. То ли погибли оба главных героя, то ли один уцелел, то ли живы и тот и другой. Ясности нет, а все оптимистические заверения в финале оставляют ощущение тревожное и зыбкое. Словно автор играет с читателем, намекает, что кончилось всё очень плохо, но при этом не хочет совсем уж убить надежду...

@темы: крапивин, книги, впечатления

14:29 

«Пойди поставь сторожа», Харпер Ли

У второй книги Харпер Ли судьба непростая, и есть в этой судьбе много неясностей. Написан «Сторож» на несколько лет раньше «Пересмешника»; опубликован на полвека позже. При этом литературоведы и критики до сих пор спорят, насколько добровольной и осознанной была эта публикация. И чем по сути является «Сторож» — отдельной книгой или ранним черновиком «Пересмешника»?

Время действия «Сторожа» — примерно через 20 лет после событий «Пересмешника». Основные персонажи те же. Впрочем часть из них появляются лишь во флешбеках или упоминаются вскользь (а о семействе Рэдли вообще ни слова).

Таким образом, «Сторож» — отчасти сиквел «Пересмешника», отчасти приквел. А отчасти вообще AU, поскольку история Тома Робинсона, ключевая для сюжета «Пересмешника», в «Стороже» рассказана по-иному. Согласно «Сторожу», присяжные, оказывается, Тома оправдали! Да и детали преступления, в котором он обвинялся, тоже существенно отличались от версии «Пересмешника».

«Сторож» обращается к тем же темам, что и «Пересмешник», но уже под другим углом. За 20 лет расовое отчуждение в Америке сделалось острее, Глазастик стала непримиримее, а её отец Аттикус лишился ореола непогрешимости.

По первым главам «Сторожа» у меня сложилось ощущение, что Харпер Ли в этой книге невольно занялась демонтажом всего того «разумного, доброго, вечного», что так мастерски описано ею в «Пересмешнике». Вначале показалось, что коррозии подвергся образ Глазастика: девочка, чистая душа, жемчужина «Пересмешника» — выросла и превратилась в довольно малоприятную особу, к тому же совершенно заурядную.

Вскоре однако это впечатление рассеялось. Стало ясно, что Глазастик-то осталась прежней, зато изменился Аттикус. Из защитника негров он непостижимым образом превратился в расиста. Для Глазастика же такая метаморфоза отца стала настоящим шоком. Крушением идеалов. Как ей быть с этим новым Аттикусом, она не знает. Две трети текста Глазастик ищет ответ на этот вопрос, кидается в отчаянии к самым разным людям, но вразумительного ответа нет.

А есть много (даже слишком много) рассуждений, витиеватых примеров из истории, социологических параллелей и т.п. Попутно читатель узнаёт массу подробностей о жизни и мировоззрении американского Юга, о политических интригах, о попрании прав штатов. Но чтобы по-настоящему всё это понять и этим проникнуться, вероятно надо быть американцем.

Так, Глазастик, ратующая за равноправие негров и белых, одновременно возмущена решением Верховного суда США, которым это самое равноправие как раз и устанавливается. Откуда же тогда возмущение? А, оказывается, Верховный суд, вступившись за негров, покусился на суверенные права штатов, то есть стал диктовать отдельным штатам как им надо жить. Этот шаг — на грани нарушения Конституции. И для американцев это чудовищно, неприемлемо. Особенно для южан с их индивидуализмом, гордостью, привычкой опираться на собственные силы.

Но у меня как читателя, которому не близки американские идеалы федерализма, легализма и т.п., возмущение Глазастика не вызвало никакого эмоционального отклика. Только недоумение.

К финалу же становится понятно, что и Аттикус в общем-то остался собой, а изменилась сама эпоха. За минувшие 20 лет движение за права негров набрало силу, радикализировалось, поставило страну на грань революции. И как часто бывает в революционные времена, в лидеры выбились крикуны, интриганы, всяческие проходимцы. Аттикус же никогда революционером не был, он всегда стоял на страже общественного согласия, пусть даже в ущерб себе и своей семье.

А потому все эти новые веяния сместили его из авангарда негритянских защитников, каким он был в «Пересмешнике», — в арьергард уходящего старого мира, обречённого на слом, несправедливого, но всё-таки нуждающегося в защите, поскольку слишком резкий крах прежних порядков чреват распадом страны.

С позицией Аттикуса можно спорить, можно её не разделять. Но нельзя сказать, что он превратился в мерзавца или морально опустился.

Если же говорить о литературном качестве «Сторожа» и о том, надо ли было вообще его публиковать — мол, «книга слабая», «вообще не книга, а черновик» и так далее, — то тут для меня вопроса нет. Может, «Сторож» и лишён того изящества, которого Харпер Ли сумела достичь в «Пересмешнике», однако читался текст у меня с огромным увлечением. Трудно было оторваться. И в любом случае, узнать новые факты, истории, эпизоды из жизни полюбившихся героев — было чрезвычайно интересно. Даже если это новое знание оказалось в чём-то грустным...

@темы: продолжательство, политика, книги, впечатления, АУ, размышление

14:25 

«Убить пересмешника», Харпер Ли

Классический роман Харпер Ли — вещь по-настоящему тонкая, можно даже сказать виртуозная. По социальному своему значению это фактически «Хижина дяди Тома» XX века: эпохальная книга, заставившая целый народ задуматься и сделать выводы, изменившие лицо страны.

Вместе с тем, как и любое социально-пафосное литературное произведение, «Пересмешник» вызывает у меня некоторое отторжение — не потому, что мораль его неверна, а потому что чересчур настойчива. Слишком уж крепко увязан сюжет с темой расового неравенства.

Именно поэтому особенно удачными кажутся два авторских приёма, как бы завуалировавших основную тему книги. Во-первых, то, что повествование ведётся от лица ребёнка, девочки по прозвищу Глазастик, которая очень точно подмечает все детали происходящего вокруг безобразия, но, по малости лет, далеко не всегда способна осмыслить увиденное. Осмысление оставлено на долю читателя. Он сам вынесет суждение, кто прав, кто виноват, что справедливо, а что нет. И это лучше, чем если бы читателю пришлось просто примкнуть к позиции того или иного персонажа, слепо повторяя его слова, оценки и призывы.

Во-вторых, сюжетная линия попавшего в беду негра Тома Робинсона умело обрамлена таинственной и трогательной линией загадочного затворника Страшилы Рэдли. Жутковатая репутация Страшилы в начале книги; затем робкие попытки даже не то чтобы подружиться с приглянувшимися ему детьми, а просто доставить им хоть немного радости; и наконец совершённый Страшилой подвиг в финале, краткий, но яркий выход из тени, чтобы затем исчезнуть вновь, теперь уже навсегда, — одного этого хватило бы, чтобы книга получилась замечательная.

Но есть в «Пересмешнике» и третья магистральная тема — отношение детей к отцу, Аттикусу Финчу. Отношение нетривиальное. Начать с того, что Глазастик и её брат Джим зовут отца просто по имени — Аттикус. Своеобразная вольность, и она же знак взаимного доверия в семье.

Далее. Глазастик не раз признаётся, что они с братом чуть ли не стыдились отца: им казалось, что он слишком старый, «ничего не умеет» — не играет в футбол, не ходит на охоту и т.д., то есть по всем «статусным» позициям проигрывает родителям других детей. Аттикус тихий, скромный, незаметный, никогда не повышает голоса. Ну как таким гордиться??

И вместе с тем, чувствуется, что Глазастик и Джим на самом деле обожают Аттикуса. Они готовы на что угодно, чтобы заслужить его одобрение. Он способен ответить на любой их вопрос, объяснить понятным языком любую сколь угодно сложную проблему — в отличие от большинства других взрослых, привыкших отмахиваться от детского любопытства, юлить, врать, уходить от ответа. Будучи по характеру настоящими сорванцами, дети тем не менее беспрекословно слушаются Аттикуса — не потому что боятся наказания, ведь отец ни разу их даже пальцем не тронул, — а потому что ни за что на свете не хотят его разочаровать, потерять его уважение.

По многим подобным признакам можно заключить, что Аттикус дал своим детям очень «либеральное» воспитание, совершенно нехарактерное для американских 1930-х годов. Некоторые соседи Финчей даже жалуются: мол, Аттикус совсем распустил детей. Однако это впечаление иллюзорно. Создавая для детей определённое пространство свободы, Аттикус всё же остаётся отцом строгим и требовательным. И Джиму с Глазастиком зачастую приходится подчиняться его железной воле независимо от собственных желаний или нежеланий.

И здесь проявляется четвёртая тема романа: убеждение, что «гражданский мир» важнее творящейся несправедливости. Семья Финчей кардинально расходится с большинством жителей города из-за отношения к неграм; защищая в суде Тома Робинсона, Аттикус зарабатывает среди горожан презрительное прозвище «чернолюб». Но несмотря на все оскорбления, Аттикус держится с горожанами безукоризненно вежливо и требует того же от своих детей. Когда Глазастик с Джимом не выдерживают и грубят недоброжелателям отца, стараясь хоть как-то защитить его от нападок, сам он фактически дистанцируется от собственных детей, заставляя их извиняться за грубость перед ретроградами, расистами и ханжами.

Таким образом, Аттикус очерчивает допустимые рамки сопротивления несправедливости: он порядочный человек, но не революционер. Всем своим поведением он даёт понять: никакие сколь угодно острые разногласия не должны стать причиной общественного раскола или собственной «потери лица». В глубинном смысле город остаётся един. Трагедия Тома Робинсона не смогла поколебать этого единства. И горожане, как ни странно, отвечают Аттикусу взаимностью: те же люди, что за глаза осуждали его как «чернолюба», при встрече держатся с ним уважительно, и раз за разом доверяют ему представлять права всего округа, избирая депутатом в законодательное собрание штата.

...В заключение приходится отметить также пару мелких деталей, свидетельствующих, что отношения в семье Финчей всё же не так идеальны, как хотелось бы. «Первый раз в первый класс» Глазастика провожает не горячо любимый Аттикус, а брат Джим, которому отец за выполнение сей трудной миссии тайно вручил монетку. И аналогично, в финале романа посмотреть театральный бенефис Глазастика на школьной сцене Аттикус тоже не приходит. Хотя до школы там недалеко, но он предпочитает остаться дома, чтобы послушать радио.

@темы: впечатления, книги, размышление

записки Чугунного Дровосека

главная