Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: три толстяка (список заголовков)
19:29 

«Дни Турбиных», спектакль театра ТеНер

Драматичная и по-своему красивая история о людях, чьи судьбы оказались на гребне радикальных исторических событий. Страна, охваченная гражданской войной, брожение умов, героизм смельчаков и подлость приспособленцев...

Белая гвардия бьётся отчаянно, но сражается она за пропащее дело. И осознав это, почувствовав, что поддержка народа утрачена, белогвардейцы складывают оружие. Полковник Турбин распускает свой полк по домам и вскоре героически гибнет.

В наше время пьеса Булгакова воспринимается уже не как история борьбы белых и красных, гетманцев или петлюровцев. Пьеса ценна скорее тем, что ставит вопросы общечеловеческие: что делать людям, чьё время ушло? Как быть, если твои идеалы отвергнуты самóй Историей? Какие вещи обретают подлинный смысл лишь тогда, когда рушится самое важное?

Понравилось ироничное исполнение Егором Боборыкиным роли Николая Турбина. Экспрессивно, в хорошем смысле, сыграл Милош Миерт (роль Мышлаевского). Прекрасен Лариосик в исполнении Даниила Левицкого — персонаж-анекдот, но с лирической ноткой. Впечатляют обе роли Алексея Колчина — и незамутнённый в своей подлости проходимец Тальберг, и старичок Максим, готовый жизнь положить на охрану вверенных ему руин старого мира.

Достоверно сыграна Елена Васильевна (Мэгенн) – очень располагающий к себе персонаж, воплощение здравомыслия в обстановке всеобщего безумства и паники. Трагикомичен адъютант Шервинский в исполнении Владимира Каменского. Правда, символику арии из «Лесного царя» в контексте пьесы Булгакова мне расшифровать не удалось.

Симпатично смотрелись на сцене вдвоём Ева Латерман и её брат Вениамин. Если б была постановка по известной сказке Олеши, мне кажется, они идеально бы подошли на роли Суок и Тутти.

Гибель Алексея Турбина (Грант Туманов) и попытка самоубийства капитана Студзинского (Константин Лазаревский) — навели на следующую мысль. В Гражданской войне белые проиграли красным. Семьдесят лет спустя «красные» оказались в схожем положении: народ их отверг. Сгинувшие давным-давно Турбины победили.

Отсюда просится вывод: никакие поражения и победы не окончательны. Проигрывает не тот, кто разбит в бою, а тот, кто признал поражение, отказался от дальнейшей борьбы. Можно быть белым, красным, зелёным, сторонником любых идеалов. Можно быть слабее соперников. Нельзя только отрекаться от будущего — своего и своей идеи.

Хотя, боюсь, сам Булгаков имел в виду нечто совсем противоположное)

@темы: впечатления, коммунизм, политика, размышление, тенер, три толстяка

13:25 

Два фактора привлекательности персонажей

Есть много причин, по которым тот или иной персонаж может нравиться публике. Бывают герои-харизматики, бывают хацешные страдальцы, бывает, что видишь в персонаже родственную душу или воплощение идеала. Часто симпатию вызывают определённые качества или черты характера: благородство, острый ум, смелость, невозмутимость, иронический взгляд на мир и т.д. и т.п.

Поразмыслив, я обнаружил ещё пару факторов (связанных между собой), которые повышают привлекательность вымышленных героев.

Первый фактор — Наличие устойчивого эпитета, зачастую слившегося с именем: комиссар Каттани, оружейник Просперо, доктор Ватсон, альтист Данилов, Пачкуля Пёстренький, кардинал Ришелье, звёздный штурман Кау-Рук, инженер Клёпка, профессор Преображенский, папа Карло, капитан Грант, дон Корлеоне, фрекен Бок, синьор Помидор, магистр Йода, Лысый Пер, братец Кролик...

В самом деле, к примеру, Страшила Рэдли звучит гораздо выразительнее, чем заурядное Артур Рэдли.

Как видно из приведённого списка, большинство эпитетов можно поделить на несколько категорий: профессия; воинское, учёное или почётное звание; термины родства; прозвища.

Второй фактор привлекательности — Владение в совершенстве каким-либо умением, сверхпрофессионализм.

Особенно впечатляет, когда это умение помогает персонажу спастись от гибели или спасти других: канатоходец Тибул уходит от преследователей по канату над Площадью Звезды; сыщик Холмс защищает доброе имя, жизнь и свободу неправедно обвинённых клиентов; альтист Данилов осаживает судей, усомнившихся в его профессионализме; доктор Сальватор, оперируя, казалось бы, безнадёжного пациента, создаёт человека-амфибию...

@темы: буратино, дюма, звёздные войны, изумрудное, имена, карлсон, книги, незнайка, размышление, спрут, три толстяка, чиполлино, шерлок холмс

11:32 

«Зависть», Юрий Олеша

Роман «Зависть» показался мне странным в своей неоднородности. Начал автор за здравие, а закончил как будто пшиком.

В первой части развёрнуты роскошные декорации, появляются интригующие образы: бедствующий молодой интеллигент Николай Кавалеров, не сумевший вписаться в новый пост-революционный мир; его непрошенный и ненавистный благодетель Андрей Бабичев (которого критика окрестила Четвёртым Толстяком, пришедшим на смену свергнутым Трём); загадочный брат Бабичева, Иван, движимый полумистическими идеями. Юная Валечка, глуповатый красавец-футболист Володя Макаров... Загадочные отношения всех этих людей, терзающие Кавалерова своей непостижимостью. И наконец непростительное оскорбление, которое Кавалеров наносит своему спасителю, а затем — изгнание, не то из рая, не то из ада...

А следом идёт невразумительная вторая часть. Сменяется лицо повествования: сначала рассказ вёлся от имени Кавалерова, теперь же автор словно глядит на него со стороны. Причины смены ракурса не поясняются.

Полнее раскрывается образ Ивана с его нетривиальной теорией «заговора чувств». Действие колеблется между реальностью и фантастическими видениями, и в фантастической части является некая всесильная одушевлённая машина-разрушительница по имени Офелия. Прямых параллелей нет, но мне эта Офелия представилась неким гибридом куклы наследника Тутти и обратившегося в чудище учёного Туба.

Противостояние братьев Ивана и Андрея вызывает в памяти отдалённые библейские ассоциации.

Внешний облик Андрея Бабичева перекликается не только с образом Толстяков из Олешиной сказки, но одновременно и со свергнувшим их Просперо, и с ничтожным силачом Лапитупом.

Блистательные метафоры рассыпаны по тексту столь же щедро, как и в «Трёх толстяках»: «С Тверской я свернул в переулок. Мне надо было на Никитскую. Раннее утро. Переулок суставчат. Я тягостным ревматизмом двигаюсь из сустава в сустав. Меня не любят вещи. Переулок болеет мною.»

Краткие рубленые фразы тоже исполнены в лучших традициях Олеши.

Финал однако разочаровывает. Кавалеров напивается до скотского состояния, избивает свою сожительницу, переживает нервную горячку и, наконец, не в силах вынырнуть из грязи, погружается в трясину полной беспросветности и унижения.

Сам Олеша считал, что созданный им роман — на века. У меня же возникло ощущение, что «Зависть» в значительной мере встроена в контекст конкретной исторической эпохи. Противостояние старого и нового мира, отражённое в романе, актуально лишь на стыке этих миров, то есть в первые лет 10 после победившей революции. Когда ощущение «зари нового мира», разлитое по всей стране, ещё не утратило новизны, ещё не схлынул энтузиазм «строителей будущего», а старый мир ещё жив в памяти даже достаточно молодых людей.

Думаю, уже в 1930-е – 40-е годы проблематика романа во многом превратилась в абстракцию, оторванную от реальной жизни и ценную скорее как памятник недолгой, но яркой эпохи.

@темы: впечатления, книги, три толстяка

18:03 

Три толстяка, пост № 10

Если говорить о возможных истоках образа наследника Тутти, то здесь мне видятся две параллели.

Во-первых, конечно, история Кая и Герды из «Снежной королевы» Андерсена. Похищенный мальчик, живущий в прекрасных чертогах под присмотром злой властительницы — прямой аналог «заточения» Тутти во Дворце Трёх Толстяков. Разлука с подругой детства у Кая — и с сестрой у Тутти. Ледяное сердце у одного — «железное» у другого. Девочка, пришедшая во дворец и сумевшая спасти затворника от бездушия, пробудить в нём жизнь — в обеих сказках. Да и сам факт, что вопреки всем ухищрениям злодеев, ни Кай, ни Тутти так и не стали до конца бессердечными.

И ещё одна любопытная деталь. Свободу Каю должно принести слово «вечность», сложенное из льдинок. В одиночку Кай не может справиться с задачей, и только радость от встречи с Гердой помогает льдинкам самим сложиться в заветное слово. Ну а наследника Тутти символически «освобождает» встреча с Суок, чьё имя означает «вся жизнь». «Вечность» и «вся жизнь» — налицо перекличка смыслов.

...Вторая возможная параллель — не столь явная и гораздо менее радужная. Мне думается, что образ наследника Тутти мог отчасти восходить к судьбе реального исторического персонажа, Людовика XVII. Семнадцатый Людовик, как известно, никогда не правил: когда Французская Республика упразднила монархию, он был ещё ребёнком, наследником низложенного короля Людовика Шестнадцатого. Вся королевская семья была заточена в замке Тампль. Затем король и королева отправились на эшафот, а малолетний наследник остался в зАмке под присмотром сапожника, который обращался с ним грубо и стремился перевоспитать на революционный лад. В конце концов, заключение подорвало здоровье принца, и он умер.

Трагическая участь маленького Людовика до сих пор считается одной из самых позорных страниц Французской революции: получилось, что революционеры уморили ни в чём не повинного ребёнка. От этой истории на века остался неприятный осадок. Даже противники монархии признавали, что как-то уж очень некрасиво всё вышло.

И возможно, счастливый конец сюжетной линии Тутти — своего рода попытка закрыть исторический гештальт, т.е. как-то откреститься от грязного пятна на лице революции. Попытка показать идеализированную альтернативу судьбе Людовика XVII: как всё могло бы быть замечательно, если бы... если бы... Например, если бы во главе победившего народа стояли Тибул и Просперо, а не Марат и Робеспьер.

Такой метод, кстати, задействован и в повести «Динка» Валентины Осеевой. Повесть написана по мотивам реальных событий, которые однако были хорошенько «причёсаны». В частности, мальчик Лёня, беспризорник и сирота, с которым подружилась Динка, после чего мать Динки его усыновила, — в реальности тоже существовал. Только в отличие от книги, в усыновившей его семье не прижился и пробыл там недолго. «Эксперимент» по усыновлению закончился провалом. А в книге наоборот воплощена реализация мечты: Лёня стал надёжным членом семьи, братом и защитником Динки, опорой для приёмной матери. Изжил своё бродяжническое прошлое, пошёл учиться...

@темы: андерсен, динка, историческое, книги, мелочи из сказок, политика, размышление, три толстяка

10:32 

Три толстяка, пост № 9

Несколько лет назад мне в руки попалась книжка без обложки, неизвестного автора.

Речь в ней шла о Великой французской революции. И с первых страниц меня охватило чувство узнавания: кареты, фонари, гвардейцы, кокарды, причудливые ночные тени... – где я всё это видел?
Вскоре вспомнилось: в «Трёх толстяках».

А следом в этой книге обнаружилась сцена: «друг народа» Марат, за которым охотятся королевские гвардейцы, — чтобы укрыться от преследования, перекрашен в негра.

При помощи интернета я выяснил название книги и имя автора. Оказалось, это повесть «Чёрный консул» Анатолия Виноградова, вещь, написанная через несколько лет после «Трёх толстяков» Олеши.

Я прочёл внимательно первую часть и заметил ещё несколько параллелей. В книге Виноградова нашёлся и свой «доктор Гаспар» — великий химик Антуан Лавуазье, живущий в окружении колб и реторт, штативов и тиглей, ставящий гениальные научные опыты, которые опережают своё время. Есть и «тётушка Ганимед» — жена Лавуазье, пожилая сухопарая дама, которая не может постигнуть сути научных занятий своего мужа, но по-своему заботится о нём.

Есть и «капитан Бонавентура». И даже вскользь упоминается попугай.

Но, к сожалению, после первой части все сходства заканчиваются. Действие переносится из Франции на Гаити, где негры ведут борьбу против рабовладельцев. Литературное качество текста неуклонно падает, автор принимается целыми страницами цитировать стенограммы каких-то заседаний. Да и сами герои, в отличие от идеализированных персонажей Олеши, далеко не однозначны: даже самые положительные из них зачастую вызывают отторжение. В общем, книгу эту я бросил.

Если же брать литературу детскую, то наибольшее сходство с «Тремя толстяками» мне видится в ранних сказках Софьи Прокофьевой: «Лоскутик и Облако», «Сказка о ветре в безветренный день» (позже переработанная под заголовком «Пока бьют часы»), «Девочка по имени Глазастик», «Астрель и Хранитель Леса».

Прокофьева точнее других детских авторов воспроизводит атмосферу «Трёх толстяков» Олеши: сказочное королевство, злой правитель, угнетение бедноты, антураж минувших веков... Маленькая отважная добрая девочка в центре сюжета, волею судьбы противопоставленная всему государственному режиму. Революция в финале...

Также ранним книгам Прокофьевой свойствен образный метафорический взгляд:
«Крокодил под водой казался зыбким и словно сложенным из отдельных зелёных кусочков»;
Кошка, «похожая на маленькое пушистое облачко, освещённое солнцем»;
«Сквозняк перебирал бахрому [пледа], и она шевелилась, как бесчисленные пальцы»;
«Лучи солнца ... словно свили тёплое гнездо у него на коленях»;
«Чистый, словно умытый голосок»;
«Звонким металлическим горохом, подпрыгивая, катилась за ним трель милицейского свистка».
(цитаты из сказки «Ученик волшебника»)

Но, в сравнении с «Тремя толстяками», сказки Прокофьевой сентиментальнее по стилю и как бы менее контрастны. Если у Олеши социальное звучание накалено докрасна, то у Прокофьевой оно скорее фоновое, приглушённое. Там, где в «Толстяках» показаны гнев, геройская удаль, эпический размах, – у Прокофьевой акцент идёт на грусть-тоску персонажа, поставленного перед выбором: подвиг или предательство, геройская гибель или же утрата самого себя.

Кроме того, Олеша, видимо следуя идеологии первых лет Советской власти, напрямую отрицал волшебство, объявляя его шарлатанством. А Прокофьева наоборот, пишет именно волшебные сказки.

Впрочем, упоминаемую мельком в «Сказке о ветре...» соседнюю Страну Весёлых Тружеников, на которую злые короли собираются идти войной, – я в детстве отождествлял именно с бывшим государством Трёх Толстяков, где власть перешла к народу и настала пора мирной весёлой жизни.

@темы: цитаты, три толстяка, с.прокофьева, мелочи из сказок, книги, историческое, впечатления

08:28 

Три толстяка, пост № 8

Несколько месяцев назад я узнал, что к сказке «Три Толстяка» один современный автор написал продолжение.

Продолжением оказалась повесть «Четыре друга народа» некого Тимофея Алёшкина, изданная в 2010 году в толстом сборнике «Герои. Новая реальность». Впрочем, текст доступен и в интернете.

Я разыскал эту книгу, начал читать... и с отвращением бросил на первых же страницах.

К сожалению, сиквел Алёшкина оказался написан в крайне нелюбимом мною «жанре отрицания» — когда весь нравственный лейтмотив первоисточника переворачивается с ног на голову, а мир, заявленный автором канона как чистый и светлый, — старательно оплёвывается, окунается в грязь.

Здесь я стараюсь не смешивать два похожих, но всё-таки разных случая: одно дело, когда фанфишер приходит с желанием поиграть, пошутить, творчески поэкспериментировать, и ради этого в своём фанфике заменяет какие-то реалии канона на противоположные. Например, изображает колдунью Гингему в фанфике по Волкову не злобной выжившей из ума ведьмой, а вполне здравомыслящей старой леди, пусть и нелюдимого нрава. Или когда Страшила с Дровосеком у фанфишера оказываются недовольны своими искусственными телами и хотят снова стать как все люди (что напрочь противоречит канону).

Совсем другое дело, когда фанфишер подходит к канону с высокомерным апломбом и предвзятым желанием опоганить всё, что там есть хорошего. Мол, автор канона был наивным дурачком, а уж я-то сейчас покажу, как всё было на самом деле, разнесу в пух и прах его беспомощный жалкий мирок, рвану недрогнувшей рукой его весёленькие декорации, и все увидят, что за ними — труха и гниль.

По этому принципу построено большинство продолжений к книгам Стругацких, изданных в серии «Время учеников». Сходные мотивы проскальзывают в «Звёздной» дилогии Лукьяненко, в сиквелах Незнайки от Бориса Карлова и Л.Осеевой—П.Солодкого, в продолжении к «Вам и не снилось», написанном дочерью Г.Щербаковой. Не удержался от такого подхода и Сергей Сухинов по отношению к Александру Волкову.

И вот теперь Тимофей Алёшкин – решил преподать урок Олеше.

Что ж, преподал. Вот, например, портрет Тибула:

«На трибуне стоял Тибул.

Мы должны предупредить читателя, что это был вовсе не тот ловкий акробат с копной густых черных волос, любимец цирковой публики в зеленом плаще и трико из чёрных и жёлтых треугольников, с которым читатель, конечно, знаком по замечательной книге про Трёх Толстяков. Шесть лет прошло с тех пор, шесть лет тяжёлой борьбы за дело революции, за укрепление власти народа и против его тайных и явных врагов – толстяков, богачей, иностранных королей, генералов и шпионов. Конечно, Тибул, первый из друзей народа, не щадил себя в этой борьбе. И она изменила его.

Этот новый Тибул, Тибул – Неподкупный, Тибул – председатель всемогущего Бюро, был бледный высокий человек в строгом синем сюртуке и черных брюках. Он гладко зачёсывал назад свои длинные чёрные волосы и собирал их за спиной в аккуратную косичку синей лентой. Складки перечеркнули его лоб. От его голоса, резкого, как удар сабли, враги народа цепенели. Он носил круглые очки.
»

Облик, прозвище, характер этого «Тибула» — Алёшкин, не мудрствуя лукаво, списал с Робеспьера.

А вот о чём беседует народ в ожидании выступления «Тибула»:

«— Говорят, даже казнь врагов народа сегодня отменили, чтобы никто не пошёл к Табакерке на площадь Справедливости и не пропустил речь, – говорил седой ремесленник в серой суконной куртке с зелеными обшлагами торговке.

— А я слышала, это из-за палачей, они попросили выходной, тоже не хотят пропустить речь Тибула, – отвечала та.
»

Ну а вот, пожалуйста, добрый доктор Гаспар:

«Дело в том, что седой старик в карете был сам Верховный Народный обвинитель Республики, гражданин Гаспар Арнери.

Да, читатель, и доктор Гаспар тоже сильно изменился за эти пять лет. Теперь его имя произносили шёпотом, оглядываясь по сторонам, а от его кареты прятались. Он арестовал, добился осуждения Народным Трибуналом и отправил на смертную казнь, или, как в Столице говорили, посадил в Табакерку, множество граждан и иностранцев. Конечно, честным людям, беднякам и худым, нечего было бояться гражданина Арнери, он арестовывал и обвинял только врагов народа. Ведь доктора и выбрали Верховным обвинителем потому, что он был самым справедливым человеком во всей Республике.
»

Дальнейшие откровения Алёшкина читать я не стал. Поэтому не могу сказать, интересный ли там сюжет, драматичная ли развязка, победит ли в итоге добро, и чем такое добро лучше зла.

Боюсь, это тот самый случай, когда «осудить Пастернака» позволительно не читая. Точнее – прочитав только первые страницы. Чтобы понять, что в кастрюле помои, не обязательно хлебать содержимое до конца. И даже если среди помоев затерялся какой-нибудь деликатес — что ж, пусть повар съест его сам.

Тем не менее, надо отдать Алёшкину дань справедливости. Он довольно точно уловил атмосферу первоисточника, сопоставив события «Трёх Толстяков» с эпохой Великой французской революции. Недаром сам Олеша одним из источников вдохновения для своей сказки называл «Девяносто третий год» Виктора Гюго.

Образный стиль Олеши – кое-как Алёшкин пытается соблюсти, но тонет в многословии. И всё же основная проблема сиквела в другом.

В каноне, характеризуя учителя танцев Раздватриса, для которого богатство было мерилом таланта и который не мог понять, зачем Суок танцует для бедняков, – Олеша замечает: «Как видите, Раздватрис был не глуп по-своему, но по-нашему – глуп».

Нечто похожее, на мой взгляд, можно сказать и о Тимофее Алёшкине: по-своему он в чём-то прав, но в самом главном, глубинном смысле – сей автор слеп и глух, как Раздватрис.

Да, действительно, если рассматривать «Трёх Толстяков» в реалистичном ключе, как летопись не сказочной, а реальной революции, – тогда придётся признать, что безоблачных побед не бывает. Увы, но вместо светлого будущего зачастую и вправду наступает охота на ведьм, вместо молочных рек с кисельными берегами – текут реки крови, а народные кумиры перерождаются в безжалостных палачей.

«Друг народа» Марат с упоением составлял списки обречённых на казнь «врагов». «Дедушка Ленин» с ласковым прищуром добрых глаз – санкционировал массовые расстрелы. А если кто-то из революционеров оставался верен светлым идеалам и не хотел превращаться в дракона – тогда вступал в силу другой закон истории: «революция пожирает своих детей».

Но какое отношение всё это имеет к сказке Олеши, к его героям?

Мог ли добрейший доктор Гаспар заняться вынесением смертных приговоров (да ещё с таким размахом)? Мог ли Тибул переродиться в Робеспьера – в скованный бледный манекен, шипящую, всегда готовую ужалить, змею? Это Тибул-то, с его жизнелюбием и открытым сердцем!

...Сейчас, дописывая пост, я всё же пролистал опус Алёшкина до конца. Ну что можно добавить?.. Мораль там всё-таки есть, и не самая гнусная, как можно было бы ожидать. Но стоило ли ради этой морали выворачивать наизнанку одну из лучших сказок мировой литературы? Вещь, которую Мандельштам назвал «хрустально-прозрачной прозой, насквозь пронизанной огнём революции» и «книгой европейского масштаба»?

Я допускаю, что Алёшкин мог из лучших побуждений написать книгу-предостережение. Притчу о том, что будет, если очередные сторонники всеобщего счастья чересчур заиграются в сказку о свержении Толстяков.

Но если в основу притчи Алёшкина положено кардинальное искажение любимых с детства образов, то есть, попросту, грубая ложь, – тогда чего стОит вся конструкция, возведённая на таком шатком фундаменте?

И последнее упущение Алёшкина. Создавая свой опус, он препарирует «Трёх Толстяков» в слишком узком, однобоком ракурсе. Заочно полемизируя с Олешей, он воспринимает его сказку сугубо как книгу о революции. Но ведь в том и прелесть настоящей литературы, что она всегда многомерна, её не втиснешь в кандалы узких толкований.

Сказка Олеши — она ведь ещё и о любви — не явленной открыто, но согревающей изнутри, струящейся между строчек. Это книга о верной дружбе и самопожертвовании, о геройстве и обывательстве, о родственных душах, о разлуке и обретении друг друга. Сказка Олеши – это мистика, и феерия, история полная тайн и загадок. И карнавал, и готический роман, и тонкая лирика – всё уместилось на её страницах.

Алёшкин же прочёл «Трёх Толстяков» лишь как книгу о ненависти.

@темы: стругацкие, продолжательство, политика, незнайка, мелочи из сказок, ленин, книги, историческое, изумрудное, дегенерация, впечатления, три толстяка, антиреклама

15:06 

Три толстяка, пост № 7

Вопрос о революции, который ставит сказка «Три Толстяка», не имеет однозначного решения. В сказочном мире – да, всё очевидно и естественно: с одной стороны угнетатели, с другой угнетённые; терпеть несправедливость больше невозможно, поэтому восстание оправданно, и остаётся только радоваться, что злодеи в итоге повержены, а народ победил.

В реальном же мире, революции зачастую оказывались настолько кровавы и ужасны, а последствия их настолько губительны для целых народов, не говоря уже об отдельных человеческих судьбах, – что трудно не согласиться с Достоевским, заклеймившим самих революционеров и движущие ими мотивы ёмким эпитетом «Бесы».

Вместе с тем, история знает примеры и гуманных революций (хотя, опять же, многие из них, одержав формальную победу, впоследствии зашли в тупик). Относительно бескровными были – Славная революция в Англии (1688), в какой-то степени Февральская революция в России (1917), революция гвоздик в Португалии (1974), бархатные революции в Восточной Европе (конец 1980-х гг.), революция роз в Грузии (2003), Оранжевая революция на Украине (2004), тюльпановая – в Киргизии (2005)...

В советские времена общество воспитывалось в сознании, что революции – это хорошо и правильно. При этом, правда, те революции, которые не соответствовали советскому представлению о прогрессе, – объявлялись контрреволюциями и жёстко порицались.

Но мне стало интересно: а как относится к революции общество сейчас, в России постсоветской?

Вообще само слово «революция» исторически принято противопоставлять «эволюции»: эволюция = плавное, поступательное развитие, а революция = рывок вперёд «скачком», с разрывом преемственности, выход на новый уровень.

Изначально, однако, смысл был немного другим. Корень «vol» в словах «evolutio» и «revolutio» – означает вращение, т.е. в данном случае как бы движение колеса истории. Приставка «e» – показывает, что вращение (движение) идёт в правильном направлении, т.е. вперёд. А приставка «re» — указывает на обратное направление движения. Таким образом, изначально «революция» означала «откат назад»: колесо истории сбилось с правильного пути и покатилось вспять, в направлении неестественном, противном нормальному ходу вещей.

Из такой трактовки следовали однозначно негативные коннотации термина «революция». Однако идеалы свободомыслия, завладевшие умами европейской интеллектуальной элиты с середины XVIII века, смогли пересилить сложившееся отношение к революции. Народные восстания были романтизированы и героизированы, стремление к свободе и справедливости стало цениться выше, чем верность традиционным устоям.

В периоды реакции в той или иной стране картина менялась. Аналогичный период сейчас претерпевает и Россия. На мнение нашего общества о революциях повлияли несколько факторов:
1) генетическая память о катастрофических последствиях Октябрьской революции 1917 года;
2) нежелание возврата в «лихие девяностые» (наследие де-факто революции августа 1991 года);
3) государственная пропаганда, отражающая желание Кремля навечно законсервировать свою власть и подстёгиваемая страхом перед цветными революциями на постсоветском пространстве;
4) довольство общества нынешней властью, уровнем благосостояния и патриотической риторикой.

Тем не менее, пропаганде так и не удалось до конца окрасить слово «революция» в негативные тона. В последние пару лет в речах охранителей, патриотов и штатных телепропагандистов «революция» вытеснилась более звучным термином «майдан». Бороться с «майданом» оказалось приятнее и понятнее, чем с революцией.

В сферах же неполитических, «революция» по-прежнему сохраняет позитивные смысловые оттенки: «революционный прорыв в медицине», «настоящая революция в авиастроении», «революционные для сложившейся научной парадигмы идеи» — это всё похвалы, а не ругательства.

Занятно, что в самом тексте «Трёх Толстяков», в отличие, например, от «Чиполлино» и сказок Волкова, слово «революция» ни разу не употребляется.

Зато там есть любопытный атрибут, знаменующий создание нового мира, победу, единение добра: это песня победившего народа. Триумфально-сокрушительный эффект песни (хотя ни мелодии, ни слов Олеша не приводит) – сразу вызывает в памяти Марсельезу или Интернационал. Но стоит вспомнить, что некую особую, великую Песню – пел и лев Аслан, при создании Нарнии. Сама песня Аслана создавала новый мир.

Здесь мне видится перифраз библейской формулы «в начале было слово». Возможно, мир, созданный словом, лишённым поэзии и мелодичности, – показался Льюису недостаточно совершенным, и в «Хрониках Нарнии» он пожелал исправить это упущение: началом Нарнии стало не слово, а песня.

Сюда же можно отнести и цитату из Пелевина: «Я никогда не понимал, зачем Богу было являться людям в безобразном человеческом теле. По-моему, гораздо более подходящей формой была бы совершенная мелодия – такая, которую можно было бы слушать и слушать без конца».

Так и у Олеши: поющий народ – может, ещё, конечно, и не народ-богоносец, но песня его несомненно обладает высшей, едва ли не сверхъестественной (сакральной) силой, и символизирует высшую правоту:

«Плотная пёстрая волнующая стена обступила Толстяков.

Люди размахивали алыми знамёнами, палками, саблями, потрясали кулаками. И тут началась песня. Тибул в своём зелёном плаще, с головой, перевязанной тряпкой, через которую просачивалась кровь, стоял рядом с Просперо.

– Это сон! – кричал кто-то из Толстяков, закрывая глаза руками.

Тибул и Просперо запели. Тысячи людей подхватили песню. Она летела по всему огромному парку, через каналы и мосты. Народ, наступавший от городских ворот к дворцу, услышал её и тоже начал петь. Песня перекатывалась, как морской вал, по дороге, через ворота, в город, по всем улицам, где наступали рабочие и бедняки. И теперь пел эту песню весь город. Это была песня народа, который победил своих угнетателей.

Не только Три Толстяка со своими министрами, застигнутые во дворце, жались, и ёжились, и сбивались в одно жалкое стадо при звуках этой песни, – все франты в городе, толстые лавочники, обжоры, купцы, знатные дамы, лысые генералы удирали в страхе и смятении, точно это были не слова песни, а выстрелы и огонь.

Они искали места, где бы спрятаться, затыкали уши, зарывались головами в дорогие вышитые подушки.
»

@темы: терминология, слова, размышление, политика, книги, историческое, изумрудное, достоевский, впечатления, чиполлино, три толстяка

22:07 

Три толстяка, пост № 6

Когда мне было 12 лет (а впрочем, ничего не изменилось ни в 15, ни в 18) — я мечтал о том, чтобы в нашей стране произошла революция. Чтобы эта революция (в идеале бескровная) — своим безудержным вихрем смела прочь президента Ельцина и всех его приспешников. Возродился бы из руин Советский Союз, и страна снова зашагала бы к коммунизму.

Книжным эталоном подобной революции для меня была сказка Олеши.

В ту пору у меня ещё сохранялись иллюзии насчёт советской модели коммунизма и хорошей жизни при СССР. Расставание с иллюзиями пришло позже.

Но вот в российской «коммунистической оппозиции» я разочаровался уже тогда, и одной из причин разочарования стал колоссальный контраст между действиями КПРФ под руководством Геннадия Зюганова — и революционной атмосферой «Трёх толстяков».

Мечтая о революции, я представлял во главе её – людей вроде Тибула и Просперо. Рядом с ними – Суок и доктора Гаспара. Такие люди, казалось мне, смогли бы зажечь в народе настоящий энтузиазм, поднять страну на свержение преступной власти.

Но вместо задорного, искреннего, весёлого, чистого душой Тибула, вместо самоотверженного смельчака Просперо — я видел унылые морды бывших партаппаратчиков, бубнивших какую-то тягомотную чушь. Я видел озлобленных обрюзгших бюрократов, потерявших насиженные места. Я видел, что КПРФ сплошь заражена бациллой национализма и притом абсолютно инертна, не готова ни к каким решительным действиям. Формальные наследники революционеров 1917 года — сами боялись революции как огня.

Альтернативные же коммунистические движения, например РКРП или «Трудовая Россия», по духу были революционны, хотя и малочисленны, однако на знамя своё они водрузили Сталина — которого я уже тогда считал отвратительным кровавым палачом.

Помню, в разгар президентских выборов 1996 года — решался вопрос, останется ли у власти «демократ» Ельцин или его одолеет «коммунист» Зюганов. И мне попался в руки Зюгановский буклетик: там краснознамённый кандидат сокрушался о тяжёлом положении народа и предлагал свою программу выхода из кризиса.

Из описанной им картины всеобщего упадка, мне отчётливо запомнилась одна фраза: «Уходят квалифицированные кадры».

По сути всё было сказано верно: предприятия закрывались, люди теряли работу. Но меня поразило косноязычие Зюганова, его безликий, вызывающий оскомину канцелярит.

Я спрашивал себя: разве можно представить, чтобы Тибул, говоря с народом, произнёс такую кондовую фразу: «уходят квалифицированные кадры»? Да мог бы он вообще обозвать людей — «кадрами»? Кто пойдёт за таким вожаком? Кого увлечёт такой призыв? С такими фразами надо не революцию делать, а идти в пономари.

Впрочем, время показало, что я ошибался. Зюганов говорил с народом именно так, как того и хотелось народу. Революции российский народ не желал. Появись перед народом настоящий Тибул со своими звучными, зажигательными и прекраснодушными призывами — дело кончилось бы пшиком.

Вероятнее всего, Тибула осмеяли бы, покрутили пальцем у виска да заклеймили «пятой колонной». В лучшем случае, нашлась бы малая горстка таких же сумасшедших, как он. А при малейшей попытке поднять бунт, все они сели бы далеко и надолго — к вящему одобрению патриотов и при полном безразличии всего остального народа.

Это означает, что на данном историческом витке «Три толстяка» устарели не только антуражем. Они устарели идеологически. Ибо в общественном сознании сместились базовые понятия: что хорошо, а что плохо; что правильно, а что вредно, преступно. Народ, вкусив нефтяной «манны» за последние 15 лет, сам начал понемножку «толстеть», и Тибулы нынче сделались не в моде.

@темы: воспоминания, впечатления, дегенерация, книги, коммунизм, политика, три толстяка

03:28 

Три толстяка, пост № 5

Вообще почитал я тут об истории создания сказки «Три толстяка» и в целом о жизни Олеши.

Про трёх сестёр Суок, про «Дружочка» и «Ключика», про Валечку Грюнзайд, которой было посвящено первое издание сказки и которая не смогла оценить ни авторский гений, ни его любовь.

Грустно всё это. И жаль, что Олеша фактически на самом старте, на взлёте покончил с литературой.

Как сказал о «Трёх Толстяках» Дмитрий Быков: «Это именно сказка начитанного мальчика, революционная по духу, романтическая по антуражу; Олеша написал одну такую вещь, а мог двадцать пять».

В одном из имеющихся у меня изданий помещён портрет Олеши – уже пожилого, со строгим взором. Не знаю почему, но мне он всегда неуловимо напоминал Булата Окуджаву — и внешностью (хоть визуальное сходство не так уж велико), и, главное, какой-то особой щемяще-лирической тональностью, которая чувствуется и в песнях Окуджавы, и в «Трёх толстяках» (например, в вечерней сцене второй главы, где доктор Гаспар приходит в себя после разгрома восставших).

А может, сходство ещё и в том, что «цитадель» Окуджавы – пешеходный Старый Арбат с его фонарями под старину – словно брат-близнец Дерибасовской улицы в Одессе, городе, где вырос Олеша, и реалии которого угадываются на страницах «Трёх Толстяков».

Хотя, к слову, Окуджаву я недолюбливаю. За малым исключением, его песни слишком пронзительно-трагичны. У Олеши же трагическая тональность уравновешена сценами праздничными, героическими, внезапными поворотами сюжета, драматичной, но счастливой развязкой. А Окуджава словно застыл в своей обречённости, напоминающей прижизненную смерть.

Впрочем, и у Олеши не везде можно встретить «поворот к свету». Помню, ещё в детстве меня совершенно поразил его маленький рассказик «Альдебаран»: про любовь старика, безнадёжную и какую-то смиренную, и про жестокость юности, несправедливость. И тоже, как и в «Толстяках», о противопоставлении старого мира и мира нового революционного. Только в рассказе новый мир — отчётливо фальшив и бездушен. А старый — слишком слаб и эгоистичен, и потому обречён на тоскливое и жалкое умирание.


Юрий Олеша


Булат Окуджава

Об Олеше, «Трёх Толстяках» и прототипах Суок — в интернете множество ссылок. Приведу хотя бы некоторые:
gazeta.aif.ru/_/online/dochki/294/28_01
www.odessitclub.org/publications/almanac/alm_55...
portal-kultura.ru/articles/books/29472-tri-tols...
fai.org.ru/forum/topic/31330-tri-tolstyaka/?pag...
ps.1september.ru/articlef.php?ID=200303619
www.ytime.com.ua/ru/50/3400
www.rg.ru/Anons/arc_2002/1214/3.shtm

@темы: фото, три толстяка, респект, книги, впечатления, воспоминания

14:45 

Три толстяка, пост № 4

Теперь скажу о минусах сказки Олеши.

Главным (и чуть ли не единственным) недостатком мне показалась сцена казни Суок. Автор очень достоверно и с пронимающей до глубины души сентиментальностью описывает последние минуты храброй девочки: как ей горько прощаться с жизнью в такой ясный погожий день, как жаль, что не увидит она больше доброго клоуна Августа, лисичку в клетке, смелого Тибула... Как гордо отказывается Суок отвечать на вопросы своих палачей.

И читатель, незнакомый с развязкой, принимает всё это за чистую монету. А потом — хоп! — и всё наоборот, очередной цирковой фокус! На месте Суок всё это время была кукла!

Безусловно, я очень рад, что Суок спаслась. Но сама сцена «прощания с жизнью», вся её глубина и весь героизм — оказались обманом. Поэтому при перечитывании уже не получается воспринимать эту сцену всерьёз, переживая за бедную девочку-циркачку.

Возможно, именно это ощущение как-то повлияло на отзыв Лидии Чуковской, приведённый мною в позапрошлом посте.

Вторым минусом (впрочем условно, ибо таковы законы жанра) я считаю чёрно-белую нравственную палитру сказки. Все бедняки — по умолчанию «хорошие». Все богачи — «плохие». Любой толстяк — непременно обжора, а стало быть, богач, угнетатель трудовых масс. Любой франт и лавочник — заведомый враг простого народа. Все восставшие бедняки — вершат праведное дело революции и руководствуются при этом самыми чистыми помыслами: мечтой о справедливости, о свободе, о заре новой, благословенной эпохи всеобщего счастья.

Получается, сущность человека зависит исключительно от его социального положения. Душа, разум, совесть — ничего не значат. Если ты богат — будешь желать победы Толстякам, подавления мятежа и казни бунтовщиков. Если беден — значит, ты на стороне Тибула и Просперо, а любой, кто богаче тебя, — твой злейший враг.

Есть исключения, конечно. Силача Лапитупа, родом из народа, Тибул называет предателем — за то, что тот продался богачам. Наследник Тутти, хоть и воспитанный, как «волчонок», в неге и роскоши, — волчонком однако не оказывается. Доктор Гаспар явно не бедствует, и пользуется при этом уважением всех слоёв общества. Гвардейцы — колеблющаяся масса: часть ещё за старый режим, другие переходят на сторону народа.

Я, естественно, понимаю, что «Трёх толстяков» не следует в этом смысле трактовать буквально. Сказка аллегорична, многие моменты в ней утрированы. Появись там положительный толстяк, или добрый, без подвоха, лавочник, или пьяный жестокий люмпен среди прогрессивных народных масс — тем самым поэзия сказки бы нарушилась, а в голове у юных читателей возник бы раскордаж. Да и не факт, что советская цензура пропустила бы такие, диссонансом к коммунистической идеологии звучащие образы.

Тут, для сравнения, вспоминается взгляд Александра Дюма на события Великой французской революции 1789 года: в романах «Анж Питу» и «Графиня де Шарни», писатель, не кривя душой, показывает не только благородных революционеров или обездоленных, но в глубине души порядочных людей, пошедших против власти в честный бой. Дюма изображает и восставшую, озверевшую «чернь», мерзавцев, для которых нет ничего святого, извергов и насильников, опьянённых вкусом крови — бушующую толпу, которая без суда и следствия сажает на пики головы всех тех, кто ей не мил, и без грана сострадания творит бесчинства на улицах Парижа.

Это всё тоже было в истории. Но в «Трёх толстяках» на сей счёт нет ни слова.

Впрочем, и сам Олеша, насколько мне известно, всю жизнь мучился неполнотой своей принадлежности новому советскому миру. Но видя изъяны этого мира, испытывая инстинктивное отвращение к наиболее уродливым его гримасам, он тем не менее искал проблему в себе самом — именно себя он ощущал недозревшим до новой, коммунистической эпохи.

Так или иначе, мне было бы очень интересно узнать авторское вИдение судьбы толстяков в постканоне. В книге их сюжетная линия заканчивается на том, что богачи пытались бежать на кораблях заграницу, но были арестованы в порту матросами. Просьбы о прощении не помогли: народ им больше не верил. А самых главных Трёх Толстяков посадили в ту самую клетку в зверинце, где недавно томился Просперо.

Но мне интересно: что дальше? Казнят Толстяков? Оставят навечно в звериной клетке? Засадят в тюрьму? Отпустят, дав коленом под зад? Попробуют перевоспитать? Заставят честно трудиться?

Детская литература даёт разные примеры. В «Незнайке на Луне» всё устроилось бескровно и весело. «Раскулаченные» богачи (кроме Спрутса) худо-бедно вписались в новую жизнь. «Чиполлино» Родари в этом смысле реалистичнее, но и там автор старается удержаться в рамках гуманности; впрочем, там и разнообразия больше — очень неодинаково сложились судьбы синьора Помидора, барона Апельсина, герцога Мандарина, принца Лимона...

Реальность однако, тем более та, в которой жил Олеша, была куда менее радужна. Но желал ли Олеша гибели всем тем негодяям (действительным и мнимым), которых он так убедительно изобразил на страницах своей сказки? Думаю, нет. Хотя вопрос этот остаётся открытым.

@темы: историческое, впечатления, воспоминания, книги, коммунизм, мелочи из сказок, незнайка, политика, три толстяка

01:24 

Три толстяка, пост № 3

Хочу также отметить некоторые отличия от прежних впечатлений.

Во-первых, хоть я и знал давным-давно тайну дощечки Туба, мне только сейчас бросилось в глаза сходство Суок и Тутти, словно подчёркнутое автором при их первой встрече: серые глаза, особый наклон головы, одинаковый рост.

Во-вторых, мне почему-то помнилось, что Суок в роли куклы пробыла во дворце как минимум несколько дней. Поэтому разоблачение мнимой куклы в первую же ночь стало для меня неожиданным. (Впрочем, такова видимо вообще особенность восприятия времени ребёнком; в детстве мне и по фильму «Гостья из будущего» казалось, будто Алиса проучилась в Юлькином классе несколько недель, а то и месяцев.)

Затем, я почему-то был уверен, что наследник Тутти не только поймёт, что Суок живая девочка, но и «перейдёт на сторону народа», в том смысле, что посочувствует рассказам Суок о бедняцкой жизни, несправедливостях, угнетении богачами рабочего люда.

Однако в книге ни того, ни другого не встретилось. Да и в целом роль Тутти в книге показалась мне недовершённой, смазанной. В фильме (который я тоже пересмотрел на днях) действительно Тутти обнаруживает, что Суок не кукла. Однако никаких революционных намерений у наследника не прослеживается ни здесь, ни там, если, конечно, не считать таковыми попытку вступиться за осуждённую «куклу».

В книге эта попытка предугадана гипотетически и пресечена заранее, а в фильме, наоборот, обращена в одну из самых прекрасных и ярких сцен: раненный в самое сердце Тутти вместо ужаса или печали приходит в восторг, ибо сердце его оказалось живым, не железным.

Вообще фильм при пересмотре мне показался очень красочным и нетривиально дополняющим книгу, хотя, конечно, так сильно, как в детстве, уже не зацепил.

Но по крайней мере, в фильме исправлена серьёзная моральная нестыковка, на которую указывала ранее Из Дикого Леса Дикая Тварь. Оружейник Просперо, бежавший из Дворца Трёх Толстяков, в книге повёл себя, мягко говоря, не по-джентльменски: в решающий момент он словно забывает о своей спасительнице Суок, залезает в подземный ход первым, а девочку фактически бросает на растерзание врагам.

В фильме эта же сцена подана под другим углом: Суок, сунувшись в подземный ход первой, поддаётся смешной боязни темноты и сама пропускает Просперо вперёд себя, а дальше уже появляются гвардейцы в таком количестве, что решись Просперо вернуться, он уже не спас бы Суок, а просто получил пулю в лоб.

Впрочем, я не думаю, чтобы и в книге поведение Просперо подразумевало негативные толкования, к примеру, что он, мол, трус, или готов предать Суок ради высших революционных целей. Скорее тут имеет место простая авторская небрежность: одна из ступенек логического базиса ускользнула от внимания писателя.

Такое же ускользание встречается в книге и ещё раз — в сцене, где негр-Тибул прогоняет силача Лапитупа. И когда народ, признав Тибула, спрашивает его — «А почему ты чёрный?» — Тибул скромно отвечает: «Спросите доктора Гаспара Арнери».

Понимал ли Тибул, что одна эта фраза может стоить доктору головы? Ведь укрывательство опасного государственного преступника, да ещё и пособничество ему, тем более в такое тревожное время — верный путь на эшафот.

Но сказочная логика живёт по своим законам, и потому «оплошности» Тибула и Просперо вряд ли следует трактовать им в укор.

О фильме могу добавить ещё пару слов. Прежде всего — абсолютно блистательный образ доктора Гаспара в исполнении Валентина Никулина (жаль, что, судя по википедии, сам он эту роль не слишком любил). В облике доктора появляется что-то, прошу прощения, от осла, но ни в коем разе не в оскорбительном смысле, — скорее некая восторженность, и наивность, и безотчётная смелость, и мягкая, тихая доброта. Ещё Никулинский доктор Гаспар немного напомнил мне Паганеля.

Хорошо сыграли Рина Зелёная (тётушка Ганимед) и Алексей Баталов (Тибул). Прекрасен образ Тутти (Петя Артемьев). Суок в эпизоде, где она обзывает дураком генерала, посулившего ей смерть, – вообще бесподобна. Настолько сохранить достоинство в отчаянно-гибельной ситуации – далеко не каждому под силу.

С удивлением я заметил ещё, что патетика классовой борьбы в фильме оказалась сглажена по сравнению с книжным текстом. В книге Просперо перед лицом Толстяков произносит речь, от которой у слушателей кровь стынет в жилах: перед ними рисуется картина повсеместно выходящей из подчинения страны, надвигающейся и неостановимой волны революции. А в фильме оружейник демонстрирует лишь свою физическую силу, презрение к тюремщикам, и пророчит им скорую гибель без всяких растолкований: «Жрите ваш ужин! Завтракать не придётся.»

Это зрелищно, но тут нет столкновения идеологий. В книге же это дуэль двух мировоззрений — толстяковского и народного, дуэль настолько острая, что от скрестившихся идейных «шпаг» летят искры. Две антагонистические картины будущего схватились не на жизнь, а на смерть. Фильм ту сцену упростил.

В другом эпизоде фильма Суок уклоняется от просьбы Тутти рассказать о своей цирковой жизни. Хотя в книге именно здесь Суок живописует наследнику горькую долю и тяготы простонародья.

В итоге у меня возникло невольное ощущение, что сценаристы словно сами застеснялись революционного накала страстей, классовой ненависти, которой проникнута книга Олеши, – и решили сместить акценты в сторону водевиля, дабы не перегружать психику зрителей-детей. А может, – чтобы не сеять в их умах крамольных мыслей: ведь мало ли какие параллели с Толстяками могут возникнуть у добропорядочных советских граждан.

@темы: респект, мелочи из сказок, книги, кино, впечатления, воспоминания, булычёв, алиса, три толстяка

16:27 

Три толстяка, пост № 2

В общем, перечитав после огромного перерыва «Трёх толстяков», я вновь пришёл к тому же выводу, что и раньше: для меня во всей детской литературе эта книга уступает только сказкам Волкова.

Если же Волковский мир как величину незыблемую вынести за скобки, тогда сказка Олеши оказывается вне всякой конкуренции. По своему драматизму, атмосфере, характерам, тонкой лирике, эмоциональному отклику — это абсолютное попадание «в яблочко».

Тем удивительнее мне показался отзыв Лидии Чуковской:
«...есть в этой книге один недостаток, чрезвычайно существенный. <...> "Три толстяка" – холодная книжка. Она занимает, но не трогает. Читатель не заплачет над ней, как плачет над "Принцем и нищим", и не засмеется, как смеется над "Приключениями Тома Сойера". Суок – героиня книги – сероглазая, лукавая и мужественная Суок, все-таки кукла, а не живая девочка. Читатель жадно следит за всеми перипетиями сюжета, но сердце у него не сжимается даже тогда, когда Суок отправляют на казнь.

В чем же литературная природа этого странного холода, исходящего от книги?

В том, по-видимому, что, мир, создаваемый Олешей в "Трех толстяках" ... – это мир вещей, а не мир человеческих чувств. <...> "Три толстяка" будто нарочно для того и написаны, чтобы все вещи, всех животных, всех людей сравнивать с животными и с вещами. <...> "Целые кучи людей падали по дороге. Казалось, что на зелень сыплются разноцветные лоскутки" (стр. 7); "Теперь высоко под стеклянным куполом, маленький, тоненький и полосатый, он был похож на осу, ползающую по белой стене дома" (стр. 15).

Зрительно, внешне, все это, вероятно, так и есть: падающие люди похожи на лоскутки, человек в полосатом костюме похож на осу. Но ведь люди эти падают, пораженные пулями героев, человек, идущий под куполом, совершает геройство – зачем же автор видит их только извне? Исключительно живописная точка зрения тут едва ли уместна. Если раненые люди кажутся автору похожими на разноцветные лоскутки, то, по-видимому, гибель их не особенно задевает его; неудивительно, что и читатель остается равнодушен к их гибели.
»
www.chukfamily.ru/Lidia/Publ/olesha.htm

У меня позиция Лидии Чуковской вызвала явственное недоумение. Мне-то наоборот казалось, что визуально-отстранённый описательный стиль Олеши только усиливает невероятность происходящего, нагнетает жуть. Это примерно как если в комнате из-за каких-нибудь пугающих событий повисает напряжённая тишина, и тогда внимание само собой переключается на всякие мелочи, становится слышно, как жужжит муха у стекла или скребётся жучок в уголке...
Странно, как можно было этого не понять.

Вообще стиль Олеши при нынешнем перечитывании мне особенно бросился в глаза. Пожалуй, такую писательскую манеру можно разложить на следующие компоненты:

1. Предельная лаконичность: короткие рубленые фразы, простые предложения, крайне высокая смысловая насыщенность на единицу текста.

2. Метафоры: яркие, внезапные и притом достоверно-убедительные сравнения, разбросанные по тексту в огромных количествах.

3. Длинные однородные перечисления: «Здесь были бедные жители окраин: ремесленники, мастеровые, продавцы ржаных лепёшек, подёнщицы, грузчики, старухи, нищие, калеки»; «Они собрали целую труппу: фокусников, укротителей, клоунов, чревовещателей, танцоров...»; «все несчастные, обездоленные, голодные, исхудалые, сироты, калеки, нищие, — все идут войной против вас, против жирных, богатых, заменивших сердце камнем...»

Необычность метафор мне помнилась ещё со школьных лет, но то что их столько — я заметил лишь сейчас. Равно как и то, насколько они поразительны и метки.

Правда, в тех же метафорах мне видится и предвестие грядущего заката этой книги. Упомянутые Чуковской вещи (альфа и омега любой метафоры), да и сам сказочный антураж — все эти кучера в котелках и с кнутами, франты, цветочницы, поварята, кареты, зверинцы, берейторы, соломенные башмаки, богачи на золотых носилках, гвардейцы с саблями, валерьяновые капли, суконные куртки — всё это видимо было вполне современно в эпоху Олешиной юности. Достаточно было выйти на улицу, чтоб увидеть всё это воочию.

Но сейчас, по прошествии многих десятилетий, мир изменился. На дворе цифровая постиндустриальная эпоха. Мобильники, компьютеры, mp3-плееры, автомобили, электропровода, айфоны, читалки, супермаркеты, небоскрёбы... Вещей в мире прибавилось, возросло разнообразие, но исчезла наглядность. Слова перестали быть зримыми. Городскому жителю теперь уже может быть невдомёк, как выглядит кочерга или веретено, на что похожи закопчённые ламповые стёкла или как вьётся шерсть у барашка.

А значит, лет через 20–30 сказочный мир «Трёх толстяков» станет совсем не понятен маленькому читателю. Реальность, списанная с натуры, почти что «своя», повседневная — сделается чужой, превратится в причудливый вымысел сказочника, усеянный туманными образами и эпитетами.

@темы: три толстяка, респект, мелочи из сказок, книги, впечатления, воспоминания

03:11 

Три толстяка, пост № 1

Эту книгу я в детстве тоже очень любил, хотя, помню, попала она мне в руки довольно поздно — лет в 8 или 9. На тот момент я уже по многу раз успел перечитать сказки Волкова, Носова, Лагина, Трэверс, Лингдрен, Родари и т.д. и т.п. А «Трёх толстяков» мне всё никак читать не хотелось, потому что название совершенно меня не прельщало.

Мама, вручая мне эту книжку, предсказала: «Тебе понравится». Я с неохотой взялся, подумав про себя: «Что ж хорошего ждать от книги с таким дурацким заглавием?»

Но мама оказалась права. «Три толстяка» вошли в число моих любимых сказок. А немного позже, но тоже ещё в начальной школе, меня совершенно очаровал фильм по этой книге. Первый раз я увидел его на большом экране, в ДК подмосковного города Ногинска, мы смотрели его всей семьёй, даже с дедушкой и бабушкой (что само по себе было редкостью), и после фильма у меня осталось ощущение чуть ли не восторженное.

Но пик симпатий к сказке Олеши был ещё впереди. По-настоящему меня на ней «заклинило» лет в 15–16, притом что к другим сказкам я в тот период стал уже понемногу охладевать: они, конечно, ещё радовали, но в основном по старой памяти, без прежнего увлечения. А вот сказка про Суок, Тибула, Просперо и доктора Гаспара — с годами словно набирала силу и обаяние.

Ну а потом случился долгий перерыв. Помню, я хотел перечитать «Трёх толстяков» осенью 1998 года, когда в стране бушевал политический и экономический кризис... но что-то мне помешало. И затем многие годы я всё откладывал возвращение к этой книге, надеясь дождаться того состояния души, которое, как в 15 лет, было бы созвучно её тональности.

Однако осознав наконец, что так можно всю жизнь прождать понапрасну, я взялся перечитывать «Толстяков» в нынешнем августе. Правда, было у меня опасение, что сказка «рассыпется» — покажется с нынешних моих взрослых позиций пустой и нудной, а былое очарование растает без следа. Такое у меня не раз случалось с другими детскими книгами, взять хоть ту же Токмакову или рассказы про Зоков и Баду.

Однако ж нет! Хотя отдельные эпизоды и показались мне теперь непривычно краткими, всё-таки сказка Олеши осталась неподвластна времени. Она по-прежнему та самая, настоящая)

А для меня один из признаков настоящей книги — когда, закрыв последнюю страницу, ещё долго думаешь только об этой книге, о её героях, и на многие дни пропадает желание читать что-то иное... И ещё, несмотря даже на счастливый финал, всё равно на душе грустно, потому что хочется в этот мир, хочется продолжения, а его нет и быть не может...

Заодно я понял, почему «Три толстяка» сильнее всего понравились мне не в детстве, а в тинэйджерском возрасте. Всё очень просто. В детстве меня привлекали миры благополучные, устойчивые, яркие и позитивные — Волшебная страна Волкова, Носовский «Незнайка», «Карлсон», «Винни-Пух», «Мэри Поппинс»...

Сказки «тёмные» нравились мне меньше — «Нильс» Сельмы Лагерлёф, «Питер Пэн» Барри, «Алиса» Кэррола, лучшие вещи Андерсена... В них чувствовалась незащищённость героя, одиночество, затерянность в огромном, опасном и не слишком-то дружелюбном мире... Эти книги я так и не смог по-настоящему полюбить.

Но в обоих этих литературных пластах — сказочный мир крепок и фундаментален. Только в первом пласте — мир словно бы выступает на стороне героя, а во втором — мир безразличен к герою или враждебен ему.

А в «Трёх толстяках» — всё по-другому. Сам мир там зыбкий, шаткий, непрочный. Он балансирует на тонкой грани между светлым и тёмным, и одновременно — как та взорванная башня, с которой упал доктор Гаспар — на последней черте перед крахом, катастрофой. И кого постигнет эта катастрофа — до самого финала не ясно, чаши весов склоняются то в одну, то в другую сторону. Может быть, рухнет старый мир Толстяков, а может, восставший народ со всеми своими героями отправится прямо на плаху.

И настроение в книге столь же контрастное, нестабильное — через весь сюжет сквозит какая-то весёлая отчаянность. А потому и герои живут как будто взахлёб, на полную катушку, ежечасно рискуют, мчатся словно наперегонки со смертью, но не перестают при этом оставаться людьми. Тибул, едва спасшись от гибели на Площади Звезды, весело смеётся над изумлением тётушки Ганимед. Суок, попав во Дворец Толстяков с тайным поручением, обращает внимание не только на грозящую отовсюду опасность, но и на пирожные наследника Тутти. Доктор Гаспар, потерявший вверенную ему куклу, чуть не сходит с ума от отчаяния, ибо пропажа сулит ему верную гибель, но следом, преисполнившись мрачной торжественности, принимается искать трактир, чтобы хорошенько поужинать.

А сами Толстяки, чья власть висит на волоске, — куда сильней, чем народного мятежа, боятся гнева наследника Тутти, чью куклу изувечили гвардейцы. Казалось бы, в такой обстановке жестокие правители могли бы плюнуть на слёзы ребёнка с его смешным детским «горем», — но нет! Вся государственная машина приводится в движение, и вот уже скачут чиновники с военными на поиски всезнающего доктора Гаспара, чтобы он исправил повреждённую куклу.

А чего стОит сцена с оружейником Просперо, когда богачи, желая поглумиться над узником, обречённым на смерть, затребовали его пред свои ясны очи, — и Просперо, один против всей этой массы, вогнал их в панику несколькими фразами — так, словно не они ему, а он им выносит приговор.

Или снова тот же Тибул — решивший пройти по проволоке над Площадью Звезды — наперекор пулям гвардейцев!

Вот эта отчаянность как раз и была мне близка в 15 лет.

Именно такой мир, и именно такие герои — которые на пределе сил, которые вопреки всему, — и именно такое время, когда в воздухе витает привкус безысходности, ощущение последних дней, времени, утекающего сквозь пальцы стремительно, и вместе с тем безудержного веселья, праздника, карнавала.

Есть в этом ощущении что-то от пира во время чумы, только вместо бесцельности и глупого пафоса — устремлённость к мечте, к прекрасной сияющей цели, ради которой не жалко пожертвовать всем.

В реальности, сам я, конечно, ни на что подобное никогда способен не был, но может быть именно поэтому такая атмосфера всегда влекла меня в книгах и фильмах.

@темы: воспоминания, впечатления, книги, мелочи из сказок, респект, три толстяка

записки Чугунного Дровосека

главная