• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: достоевский (список заголовков)
22:24 

«Тереза Ракен», Эмиль Золя

Эта книга произвела на меня странное впечатление. Написана настолько увлекательно, что невозможно оторваться (за вычетом нуднейшей первой главы). Но сюжет и герои на редкость отвратительны.

Содержательно книга напоминает «Преступление и наказание» пополам с «Госпожой Бовари». Ещё можно было бы заподозрить насмешку над «Ромео и Джульеттой», но как-то я сомневаюсь, что данный конкретный автор способен шутить, пусть даже злобно.

Есть впрочем ключевое отличие. Достоевский, осуждая поступок Раскольникова, всё же сочувствовал своему герою; Флобер не без симпатии рисовал образ Эммы Бовари. А вот Золя к своим ведущим персонажам беспощаден и изображает их с нескрываемым омерзением. Второстепенные герои, как и у Флобера, тоже сплошь эгоистичные тупые мещане, лишённые малейших проблесков человечности.

Притом Золя, то ли не доверяя собственному писательскому таланту, то ли принимая читателя за полного тупицу, все свои авторские оценки непременно озвучивает прямым текстом. Терезу он открыто именует гадиной и дрянью, её любовника Лорана называет трусом и подлецом.

Оценки эти, в общем, справедливы. Только мраку и беспросветности, которые дотошно живописует автор, в романе ничто не противопоставлено. Ни одного хорошего человека, никакой надежды и никакого выхода. Преступники отвратительны, но и жертвы преступления неприятны тоже.

К роману прилагается авторское предисловие, однако мне оно показалось каким-то жалким. Там Золя, терзаемый острым баттхёртом обиженный реакцией критики, пишет, что его не поняли и что руководил им лишь бесстрастный научный интерес, а вовсе не болезненная тяга к порнографии, которую в романе усмотрела критика.

Я тоже никакой порнографии не заметил (возможно за полтораста лет границы этого понятия сместились). Но и заявленный автором «научный подход» показался мне несостоятельным. Первая треть книги и вправду реалистична, зато дальше автор уходит в отрыв, а сюжет превращается в нескончаемый и жёсткий психодел, крайне далёкий от реальности.

Поэтому к финалу книги неприязнь вызывают уже не столько персонажи, сколько сам автор, с каким-то странным упорством ввергающий их во всё новые горести и отрезающий любые пути к спасению. Ход событий, утратив естественность, выглядит просто как авторский произвол, нацеленный на то, чтобы всем было плохо — и преступникам, и их жертвам, и читателям))

Конечно, по одному роману нельзя объективно судить о писателе. Но пока что у меня исчезло желание прочесть ещё что-нибудь этого автора.

@темы: шекспир, цинизм, книги, достоевский, впечатления

13:44 

Классификация книг и фильмов

В последнее время размышляю над классификацией книг и фильмов с точки зрения их воздействия на читателя/зрителя.

Классификация условная. В ней довольно беспорядочно смешаны параметры объективности/субъективности, массового или индивидуального воздействия, осведомлённости, симпатий/антипатий, жизненности и т.д.

Для удобства изложения буду вести речь только о книгах, хотя с фильмами ситуация совершенно аналогичная.

Разбивку на ступени вероятно можно сделать и по-иному, но пока она мне видится такой:

Всего 5 ступеней.

1. Первая ступень (самая низшая) — книги читабельные.

Это вещи, которые в принципе небезынтересны, т.е. чтобы читать такую книгу, заставлять себя не приходится. Однако и бросить её на середине тоже легко. Большой тяги узнать что дальше и чем дело кончилось — она у читателя не порождает.

[Теоретически можно выделить и более низкую, нулевую ступень, т.е. книги, сквозь которые приходится продираться через силу, но это уже своего рода макулатура, а не литература, или же литература специфическая, ценная не интересом, а чем-то иным, либо же адресованная каким-то особым узким группам читателей.]

2. Вторая ступень — произведения захватывающие. По мере чтения от них трудно оторваться. Они интересны, увлекательны, вызывают чувство сопереживания персонажам и т.п. Но эффект этот сохраняется лишь в период чтения, да ещё пару дней после, когда книга уже дочитана. По прошествии же двух дней читатель перестаёт о ней думать, она уже не будоражит его воображение, события книги практически полностью вытесняются реальной жизнью, бытом, новыми впечатлениями. Изредка, конечно, может что-то вспоминаться из прочитанного даже спустя долгое время, но редко, понемногу и как бы отстранённо. Эмоционально и интеллектуально сюжет уже пережит и ушёл в прошлое.

3. Третья ступень — вещи впечатляющие. Те, которые не отпускают. Впечатление от которых держится много дней, иногда месяцы и годы, а в каких-то случаях даже всю жизнь. Человек продолжает обдумывать их, «живёт» в мире прочитанной книги, сам принимается фантазировать на эти темы — разгадывать загадки канона, сочинять продолжения, приквелы, вбоквелы, альтернативки, населять мир новыми героями или развивать судьбы героев канонических.

Все фанаты — обитатели этой самой третьей ступени.

4. Четвёртая ступень — тут у меня нет точного термина, просится только чересчур громкое слово «эпохальный». Эпохальная вещь — та, которая смогла впечатлить не только группу фанатов или некий круг читателей, более-менее широкий, а которая вошла в культуру. То есть оказалась в какой-то момент на слуху у всего общества. Все знают Стругацких, все знают Гарри Поттера. Даже те, кто не читал, всё равно что-то слышали и какое-то представление имеют. Многим книга даже может не нравиться, но всё равно она уже стала достоянием эпохи, одним из многих лиц литературы на данном этапе.

5. Пятая (высшая) ступень — произведения великие. Сюда я отношу те книги, которые когда-то были эпохальными, однако запечатлённая ими эпоха уже прошла, сгинула, а интерес к этим книгам остался, возможно даже возрос. Их сюжеты по-прежнему увлекают и манят, по ним создаются всё новые и новые адаптации, переложения, вариации. Имена героев становятся нарицательными...

Таковы, например, «Три мушкетёра» Дюма. Уже нет ни Французского королевства времён Людовика XIII и Короля-Солнце, нет ни мушкетёров, ни гвардейцев со шпагами, утратили власть кардиналы и короли. Ушла и эпоха Дюма — не ездят больше кареты, дворяне не дерутся на дуэлях, изменились нравы, мода, язык, общественный строй, далеко шагнул вперёд технический прогресс, преобразив всю планету. А мушкетёры по-прежнему популярны, их знают все, в них играют, их экранизируют.

Та же ситуация с Шерлоком Холмсом. Актуальны всё ещё и герои Достоевского. Жив сюжет «Робинзона Крузо». Из более современных авторов я к великим причисляю Булгакова (хотя сам его не люблю).

...Ну а дальше идёт стадия менее радостная. До сих пор все ступени шли по нарастающей с точки зрения литературного успеха. И здесь пятая ступень стала высшим пиком классификации. На этом классификация завершена, но чисто хронологически можно ввести ещё дополнительную, условно-шестую ступень:

6. Классика. Это вещи, жизнь которых подходит к концу или уже перешагнула эту черту, однако поддерживается искусственно. Книги, которые всё ещё на слуху. Их знают все, их даже стыдно не знать. Но почему-то так получается, что их уже мало кто читал. Они мало кому по-настоящему интересны. Зато их проходят в школе, их штудируют серьёзные учёные и литературоведы. Об этих книгах пишутся новые книги, целые монографии. Но живой жизни в них уже почти нет.

Сюда я отношу творчество Сервантеса, Фонвизина, Некрасова, Гончарова, в какой-то мере Льва Толстого, Тургенева, того же Чехова, Гоголя, Чернышевского, А.Островского. Впрочем, оценки мои субъективны, вполне возможно что для кого-то и сейчас ещё Толстой с Гоголем живее всех живых.

К сожалению, упомянутые выше «Три мушкетёра» в последние десятилетия тоже плавно смещаются в эту категорию: по моим наблюдениям, среди нового поколения детей и подростков они уже не так популярны, как во времена моего детства. А многие поклонники знают сюжет не по книге-первоисточнику, а по адаптированным экранизациям.

Замечу также, что классификация эта напрямую не коррелирует с литературным качеством книг. Так, Дюма, на мой взгляд, местами довольно слабый автор. Даже в известных его вещах вроде «Графа Монте-Кристо» есть серьёзные огрехи, например, с композицией. А Чехов, Гоголь, Салтыков-Щедрин — стилистически блистательны, остры. Острота эта никуда не ушла. Но сменилась сама эпоха, и авторов этих несмотря на весь их блеск и остроту — по большей части читать перестали.

[UPD: Дополнение от Саля:
7. Художественные памятники. То, что читать не только не хотят, но и уже невозможно прочесть и понять без специальной подготовки.]

К этой ступени я бы отнёс для примера «Слово о полку Игореве» и «Повесть временных лет».

...Вот такой получился расклад.

А понадобилась мне эта классификация затем, что очень хочется разобраться: чтО именно поднимает текст с первой ступени на вторую, и особенно со второй — на третью? Чем структурно отличается текст увлекательный от просто читабельного? А впечатляющий — от увлекательного? Какими деталями, компонентами? Какими стилистическими приёмами, художественными находками, композиционными решениями? Если бы удалось это понять, возможно получится и написать книгу, которая окажется не пустым звуком.

Хотя сознаю я и то, что такое понимание — штука аналитическая, а для написания книги нужен талант «синтеза», т.е. противоположный. Из аналитика же может получиться скорее грамотный литературный критик, чем писатель.

Добавлю также, что по моим оценкам настоящая литература начинается именно с третьей ступени. Ибо вещь просто читабельная — конечно может быть опубликована, но это будет серость, ни рыба ни мясо; а вещь захватывающая — не будучи одновременно впечатляющей, останется однодневкой.

Ну и, ясное дело, все эти критерии размыты: то, что один воспримет как унылую серость, другому покажется увлекательнейшей искромётной историей, а для третьего станет откровением и любимой книгой на долгие годы.

@темы: шерлок холмс, стругацкие, размышление, книги, дюма, достоевский, гарри поттер

15:06 

Три толстяка, пост № 7

Вопрос о революции, который ставит сказка «Три Толстяка», не имеет однозначного решения. В сказочном мире – да, всё очевидно и естественно: с одной стороны угнетатели, с другой угнетённые; терпеть несправедливость больше невозможно, поэтому восстание оправданно, и остаётся только радоваться, что злодеи в итоге повержены, а народ победил.

В реальном же мире, революции зачастую оказывались настолько кровавы и ужасны, а последствия их настолько губительны для целых народов, не говоря уже об отдельных человеческих судьбах, – что трудно не согласиться с Достоевским, заклеймившим самих революционеров и движущие ими мотивы ёмким эпитетом «Бесы».

Вместе с тем, история знает примеры и гуманных революций (хотя, опять же, многие из них, одержав формальную победу, впоследствии зашли в тупик). Относительно бескровными были – Славная революция в Англии (1688), в какой-то степени Февральская революция в России (1917), революция гвоздик в Португалии (1974), бархатные революции в Восточной Европе (конец 1980-х гг.), революция роз в Грузии (2003), Оранжевая революция на Украине (2004), тюльпановая – в Киргизии (2005)...

В советские времена общество воспитывалось в сознании, что революции – это хорошо и правильно. При этом, правда, те революции, которые не соответствовали советскому представлению о прогрессе, – объявлялись контрреволюциями и жёстко порицались.

Но мне стало интересно: а как относится к революции общество сейчас, в России постсоветской?

Вообще само слово «революция» исторически принято противопоставлять «эволюции»: эволюция = плавное, поступательное развитие, а революция = рывок вперёд «скачком», с разрывом преемственности, выход на новый уровень.

Изначально, однако, смысл был немного другим. Корень «vol» в словах «evolutio» и «revolutio» – означает вращение, т.е. в данном случае как бы движение колеса истории. Приставка «e» – показывает, что вращение (движение) идёт в правильном направлении, т.е. вперёд. А приставка «re» — указывает на обратное направление движения. Таким образом, изначально «революция» означала «откат назад»: колесо истории сбилось с правильного пути и покатилось вспять, в направлении неестественном, противном нормальному ходу вещей.

Из такой трактовки следовали однозначно негативные коннотации термина «революция». Однако идеалы свободомыслия, завладевшие умами европейской интеллектуальной элиты с середины XVIII века, смогли пересилить сложившееся отношение к революции. Народные восстания были романтизированы и героизированы, стремление к свободе и справедливости стало цениться выше, чем верность традиционным устоям.

В периоды реакции в той или иной стране картина менялась. Аналогичный период сейчас претерпевает и Россия. На мнение нашего общества о революциях повлияли несколько факторов:
1) генетическая память о катастрофических последствиях Октябрьской революции 1917 года;
2) нежелание возврата в «лихие девяностые» (наследие де-факто революции августа 1991 года);
3) государственная пропаганда, отражающая желание Кремля навечно законсервировать свою власть и подстёгиваемая страхом перед цветными революциями на постсоветском пространстве;
4) довольство общества нынешней властью, уровнем благосостояния и патриотической риторикой.

Тем не менее, пропаганде так и не удалось до конца окрасить слово «революция» в негативные тона. В последние пару лет в речах охранителей, патриотов и штатных телепропагандистов «революция» вытеснилась более звучным термином «майдан». Бороться с «майданом» оказалось приятнее и понятнее, чем с революцией.

В сферах же неполитических, «революция» по-прежнему сохраняет позитивные смысловые оттенки: «революционный прорыв в медицине», «настоящая революция в авиастроении», «революционные для сложившейся научной парадигмы идеи» — это всё похвалы, а не ругательства.

Занятно, что в самом тексте «Трёх Толстяков», в отличие, например, от «Чиполлино» и сказок Волкова, слово «революция» ни разу не употребляется.

Зато там есть любопытный атрибут, знаменующий создание нового мира, победу, единение добра: это песня победившего народа. Триумфально-сокрушительный эффект песни (хотя ни мелодии, ни слов Олеша не приводит) – сразу вызывает в памяти Марсельезу или Интернационал. Но стоит вспомнить, что некую особую, великую Песню – пел и лев Аслан, при создании Нарнии. Сама песня Аслана создавала новый мир.

Здесь мне видится перифраз библейской формулы «в начале было слово». Возможно, мир, созданный словом, лишённым поэзии и мелодичности, – показался Льюису недостаточно совершенным, и в «Хрониках Нарнии» он пожелал исправить это упущение: началом Нарнии стало не слово, а песня.

Сюда же можно отнести и цитату из Пелевина: «Я никогда не понимал, зачем Богу было являться людям в безобразном человеческом теле. По-моему, гораздо более подходящей формой была бы совершенная мелодия – такая, которую можно было бы слушать и слушать без конца».

Так и у Олеши: поющий народ – может, ещё, конечно, и не народ-богоносец, но песня его несомненно обладает высшей, едва ли не сверхъестественной (сакральной) силой, и символизирует высшую правоту:

«Плотная пёстрая волнующая стена обступила Толстяков.

Люди размахивали алыми знамёнами, палками, саблями, потрясали кулаками. И тут началась песня. Тибул в своём зелёном плаще, с головой, перевязанной тряпкой, через которую просачивалась кровь, стоял рядом с Просперо.

– Это сон! – кричал кто-то из Толстяков, закрывая глаза руками.

Тибул и Просперо запели. Тысячи людей подхватили песню. Она летела по всему огромному парку, через каналы и мосты. Народ, наступавший от городских ворот к дворцу, услышал её и тоже начал петь. Песня перекатывалась, как морской вал, по дороге, через ворота, в город, по всем улицам, где наступали рабочие и бедняки. И теперь пел эту песню весь город. Это была песня народа, который победил своих угнетателей.

Не только Три Толстяка со своими министрами, застигнутые во дворце, жались, и ёжились, и сбивались в одно жалкое стадо при звуках этой песни, – все франты в городе, толстые лавочники, обжоры, купцы, знатные дамы, лысые генералы удирали в страхе и смятении, точно это были не слова песни, а выстрелы и огонь.

Они искали места, где бы спрятаться, затыкали уши, зарывались головами в дорогие вышитые подушки.
»

@темы: терминология, слова, размышление, политика, книги, историческое, изумрудное, достоевский, впечатления, чиполлино, три толстяка

17:24 

12.11.2014 в 12:00
Пишет ngorlanova:

Сегодня, кажется, в троллейбусе, висели сразу стихи Бродского и слова из Булгакова:
«Разруха не в клозетах, а в головах». Хотелось крикнуть: это же Достоевский – «Бесы». Лембке кричит, что пожар не на крышах, а в головах… но Булгаков пристроил это к постреволюционной поре, и легло навсегда… более подходит! Пожар раздули несколько бесов, а разруху поддержали миллионы...

URL записи

@темы: достоевский, цитаты, чужое

записки Чугунного Дровосека

главная