• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: размышление (список заголовков)
14:58 

Смена поколений в постканоне

Есть в фанфикшене одно направление, которое вызывает у меня глухое неприятие. Это фанфики, в которых главными героями становятся не персонажи канона, а их дети, внуки и прочая неканоническая родня. При этом по умолчанию предполагается видимо, что читательская симпатия к «родоначальному» персонажу должна автоматически перейти на его потомков.

Помню, одно время на прилавках валялась книжица «Сын Портоса». Встречался мне и фильм «Дочь Д'Артаньяна», сам по себе неплохой. Ещё в одном издании главным героем был сын Арамиса. Вообще мушкетёрам как-то особенно «везёт» на продолжения такого рода — возможно потому, что и сам Дюма не раз пользовался подобным приёмом: то наградил Миледи посмертным сыном-мстителем, то увлёкся жизнеописанием юного Рауля (которого я, по правде, терпеть не могу). А уж с каким зубовным скрежетом я продирался через 2й том «Виконта де Бражелона» — до сих пор вспоминаю с содроганием: так нудно было читать про любовные интриги всех этих унылых Гишей, и так отчаянно хотелось наконец прочесть ещё что-нибудь про старых друзей — Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна.

В нашем изумрудном фандоме тенденцию обрастания героев роднёй тоже заложил сам автор. Сначала у Элли появляется дядя, затем троюродный брат и наконец дублёрша-сестра. Маленькую Энни я в детстве так и не принял, поскольку, в отличие от Чарли и Фреда, она действовала не заодно с Элли, а призвана была её заменить, фактически вытеснить.

Но Волков есть Волков, с ним не поспоришь. В его книгах столько хорошего, что можно примириться и с Энни. Однако когда следом приходят фанфишеры и по своей доброй воле устраивают Волковским персонажам смену поколений — меня охватывает недоумение. И рождается вопрос: «Зачем???» ))

То встречались попытки писать фанфик про сына Урфина Джюса. То появлялись какие-то дети у Элли. То фанфишер на полном серьёзе объясняет, что Ментахо, мол, старенький, поэтому скоро помрёт, а главной героиней сделается его внучка.

Я ещё понимаю, когда смена поколений оправдана сюжетной необходимостью: задался автор целью, допустим, заглянуть в постканон лет на 30, 50 или 100, а вечной юностью снабжать героев не хочет, дабы не повредить достоверности. Но если веской причины сдвигать таймлайн нет — тогда зачем?? Страна волшебная, герои могут жить гораздо дольше, чем в Большом мире, не дряхлея и не впадая в маразм. Лишь от воли фанфишера зависит, когда отправить их на покой. Зачем же тогда с этим спешить?

Мне вот, например, абсолютно неинтересна никакая дочь Ментахо, никакой сын Урфина или зять Чарли Блека. Точнее, я не исключаю, что такой персонаж тоже может вызвать симпатию и интерес, однако родство тут скорее помеха. Удастся ли автору создать героя, который мне как читателю приглянётся, вызовет сопереживание, восхищение и т.д. — это зависит лишь от поступков самого героя, а вовсе не от того, что на нём изначально висит бирка «сын / внук / племянник такого-то».

Возможно поэтому я так и не проникся образом Фродо из «Властелина колец». Да и Кайло Рена из новых «Звёздных войн» пока воспринимаю скорее как пародию на Дарта Вейдера, чем как его наследника и продолжателя.

@темы: продолжательство, неполиткорректное, книги, кино, изумрудное, звёздные войны, дюма, размышление

06:19 

Спектакль «Тень» музыкального театра ТеНер

Это было реально круто.
Практически идеальное соотношение юмора и драмы. Много красивых песен. Точный подбор типажей.

Учёный Христиан-Теодор — наивный и добрый мечтатель, немного не от мира сего. Необычное воплощение образа Аннунциаты. В оригинале Шварца Аннунциата казалась мне тихой простушкой, а вот в спектакле получился незаурядный и сильный образ, полный затаённой энергии и решимости.

Иронично-зловещий двойник Учёного, Теодор-Христиан, он же Тень. Роли Доктора и Юлии Джули показались существенно глубже, чем в тексте Шварца. Людоед аутентичен — харизматичный весёлый повеса. Удачно выдержана преемственность образов: Инквизитор — Цезарь Борджиа, Жюли — Принцесса.

Комично-коварные министры. Изящный ироничный Палач со скрипичным футляром — тут по какой-то сумбурной аналогии вспомнился финал фильма «Три толстяка» с пропавшим в последний момент топором.

Из песен в первой части особенно запомнилась ария Аннунциаты [«Никогда никому не позволю обидеть тебя»] в исполнении Анны Трушковой-Васильевой (Мэгенн). Во второй части — песня Теодора-Кристиана [«Обрисую дело кратко»] (Владимир Каменский).

Впечатляющий момент был, когда Министр финансов внезапно восстал из инвалидного кресла. Ещё — сцена с уговорами Доктора достать живой воды.

Пьесу Шварца я читал единственный раз в 2007 году. С тех пор многое забылось. Но осталось впечатление, что Учёный по тексту был стопроцентно положительным персонажем. А в спектакле появилась нотка осуждения: не подписывай что попало, чужое предательство не снимет с тебя вины.

Также небольшое смещение акцентов вроде бы наметилось в финале. По спектаклю вышло, как будто Учёный полюбил Аннунциату, и теперь они счастливой парой отправятся странствовать по свету. Из текста же мне помнилось, что Учёный никакими чувствами к Аннунциате не воспылал: скорее он разочаровался в Принцессе, а Аннунциату позвал с собой за компанию из милосердия и абстрактного человеколюбия, не слишком заботясь о её чувствах — просто хотел увезти хорошую девушку подальше от «вертепа злодеев». Впрочем, возможно, за давностью лет я что-то напутал.

Вообще пьеса пронизана символизмом и аллегориями. Но, честно говоря, для меня так и остался непонятен предложенный Шварцем способ борьбы с Тенью. Сакраментальная фраза «Тень, знай своё место» оставляет скорее ощущение беспомощности. В сказке такое, возможно, сработает. А в реальной жизни — не могу подобрать никакого действенного аналога. Если уж чей-то серый невзрачный двойник волею судьбы вознёсся на Олимп — никакими строгими заклинаниями его уже не смутишь и к порядку не призовёшь. Потому для меня остаётся загадкой: что же имел в виду Шварц...

@темы: тенер, респект, реал, размышление, мелодии, книги, впечатления

19:02 

Минус одна иллюзия

Вот стараешься несколько лет кряду поладить с человеком, который ведёт себя странно. Пытаешься убедить себя, что лютый неадекват это просто оригинальность мышления, а нарочитая слепо-глухота — на самом деле верность высоким идеалам. Что постоянное стремление унизить собеседника — всего лишь плохо усвоенный риторический приём, а высокомерие, невоспитанность и регулярные истерики — признак тонкой душевной организации ранимой благородной натуры.

Но всякому терпению приходит конец, иллюзии рассеиваются, и однажды «трепетная душа» отправляется в бан. Лишь один остаётся вопрос: почему я не сделал этого раньше?

@темы: дегенерация, личное, неполиткорректное, размышление

21:13 

Алотхо Аллирох

Есть в «Лабиринтах Ехо» персонаж — ослепительный красавец Алотхо Аллирох.
Всё думаю: не по принципу ли анаграммы автор выстроил его фамилию?)

@темы: размышление, макс фрай, книги, имена

03:59 

Символическое примирение

Смотрю я на праздничную символику Дня Победы — и ловлю себя на мысли, что в последние годы совершенно сошла на нет недавняя ещё конфронтация между советской и новой «демократической» атрибутикой.

Ведь в 90-е годы и даже в первой половине нулевых красное знамя, серп и молот, советский герб — воспринимались обществом как нечто чужеродное, враждебное и крамольное. Оппозиция же коммуно-патриотическая, хранившая верность символам советской поры, столь же резко отторгала двуглавого орла и триколор.

Ну а теперь всё смешалось. Народ в массе своей не видит никакого противоречия между символикой этих двух эпох. Сегодня в метро забавно было смотреть на ребёнка лет десяти: на голове декоративная солдатская пилотка с красной звёздочкой; внутри звёздочки, по всем правилам, золотой серп и молот; а на щеке — три цветные полоски, как у футбольных болельщиков.

Видимо такова участь грандиозных идей: сначала ради них льют кровь, ломают копья, а спустя несколько поколений всё превращается в весёлый маскарад))

@темы: размышление, политика, коммунизм, историческое

15:55 

«Гиперболоид инженера Гарина», Алексей Толстой

«Гиперболоид» я читал единственный раз лет 20 назад. Многое забылось. Сейчас с удовольствием осилил аудиокнигу.

Гарин — привлекательный типаж, но не до фанатения. Самовлюблённый авантюрист и циник, немного напомнил Остапа Бендера, только глобальнее масштабом и без позёрства. Кроме того, Бендер, думаю, не дошёл бы до массовых убийств.

Исходя из внешнего сходства, авантюрной жилки и стремления к власти, не ограниченного никакой моралью — Гарин также вызывает ассоциации с Наполеоном III. А ещё, внезапно, с Лениным. Тут и эта постоянно акцентируемая бородка, и малый рост (странно: помнилось, будто Гарин высок), а заодно неиссякаемый оптимизм, быстрота в принятии решений, отчаянность, легкомыслие, плюс заимствование основных своих идей у учителя-предшественника.

По части заимствования, между прочим, в романе чувствуется некоторый контраст: то Гарин преподносится как гениальный изобретатель, развращённый, но оригинальный острейший ум. А то вдруг сообщается, что все свои коронные идеи Гарин на самом деле украл у геолога Манцева. Но, похоже, дело объясняется просто: в википедии сказано, что Толстой четырежды переделывал роман, в том числе кардинально, вплоть до воскрешения ключевых персонажей. И однозначное указание на кражу Гариным идей Манцева появилось только в последней редакции. Вероятно, до этого Гарин и вправду был гением, а затем автор решил принизить его роль.

Революционный пафос главного положительного персонажа, инспектора Шельги, и полнейшее бессердечие героев отрицательных (белоэмигрантского генерала Субботина и акулы капитализма Роллинга) — сейчас уже воспринимается как гротеск. Впрочем, автору удалось показать злодеев не картонно-однотонными персонажами, а живыми людьми со своей, пусть и чудовищной системой взглядов, стремлений, помыслов.

Задумался я попутно о секрете обаяния Гарина. Ещё Евгений Неёлов, ссылаясь на критика Бенедикта Сарнова, отмечал: «читатель-подросток искренне и безоговорочно сочувствует авантюристу Гарину, постоянно желает ему успеха во всех его авантюристических начинаниях... Потому что он — один против всего мира, он борется и побеждает». Неёлов даже усматривал сходство между Гариным и Урфином Джюсом — оба героя реализуют сюжетную схему «властелин мира».

Мне однако тут видятся существенные различия. Урфин привлекателен ещё и потому, что воплощает черты байронического героя, «снейпоида». А у инженера Гарина иной тип обаяния. Отталкиваясь от терминологии Стругацких, я бы обозначил Гарина как homo ludens, «человека играющего» — в самом прямом значении этого слова. Вся его авантюра от начала и до конца — игра, азарт, танец об руку со смертью. Игра словно бы снимает всякую ответственность: играющие дети невинны, и таким же невинным подсознательно кажется Гарин несмотря на все свои преступления: разве можно обижаться на ребёнка? разве можно принимать игру всерьёз?

А проиграв, Гарин реагирует с обезоруживающей лёгкостью. Потеряв всё, лишившись поста диктатора, едва ускользнув от гибели, от преследования разъярённой толпы, Гарин ничуть не теряет оптимизма:
«Он спрыгнул в шлюпку, с улыбочкой, как ни в чём не бывало, сел рядом с Зоей, потрепал её по руке:
— Рад тебя видеть. Не грусти, крошка. Сорвалось, — наплевать. Заварим новую кашу… Ну, чего ты повесила нос?..
».

В самом деле, трудно не сочувствовать такому персонажу))

@темы: эсмерология, стругацкие, размышление, ленин, книги, изумрудное, впечатления

13:44 

Классификация книг и фильмов

В последнее время размышляю над классификацией книг и фильмов с точки зрения их воздействия на читателя/зрителя.

Классификация условная. В ней довольно беспорядочно смешаны параметры объективности/субъективности, массового или индивидуального воздействия, осведомлённости, симпатий/антипатий, жизненности и т.д.

Для удобства изложения буду вести речь только о книгах, хотя с фильмами ситуация совершенно аналогичная.

Разбивку на ступени вероятно можно сделать и по-иному, но пока она мне видится такой:

Всего 5 ступеней.

1. Первая ступень (самая низшая) — книги читабельные.

Это вещи, которые в принципе небезынтересны, т.е. чтобы читать такую книгу, заставлять себя не приходится. Однако и бросить её на середине тоже легко. Большой тяги узнать что дальше и чем дело кончилось — она у читателя не порождает.

[Теоретически можно выделить и более низкую, нулевую ступень, т.е. книги, сквозь которые приходится продираться через силу, но это уже своего рода макулатура, а не литература, или же литература специфическая, ценная не интересом, а чем-то иным, либо же адресованная каким-то особым узким группам читателей.]

2. Вторая ступень — произведения захватывающие. По мере чтения от них трудно оторваться. Они интересны, увлекательны, вызывают чувство сопереживания персонажам и т.п. Но эффект этот сохраняется лишь в период чтения, да ещё пару дней после, когда книга уже дочитана. По прошествии же двух дней читатель перестаёт о ней думать, она уже не будоражит его воображение, события книги практически полностью вытесняются реальной жизнью, бытом, новыми впечатлениями. Изредка, конечно, может что-то вспоминаться из прочитанного даже спустя долгое время, но редко, понемногу и как бы отстранённо. Эмоционально и интеллектуально сюжет уже пережит и ушёл в прошлое.

3. Третья ступень — вещи впечатляющие. Те, которые не отпускают. Впечатление от которых держится много дней, иногда месяцы и годы, а в каких-то случаях даже всю жизнь. Человек продолжает обдумывать их, «живёт» в мире прочитанной книги, сам принимается фантазировать на эти темы — разгадывать загадки канона, сочинять продолжения, приквелы, вбоквелы, альтернативки, населять мир новыми героями или развивать судьбы героев канонических.

Все фанаты — обитатели этой самой третьей ступени.

4. Четвёртая ступень — тут у меня нет точного термина, просится только чересчур громкое слово «эпохальный». Эпохальная вещь — та, которая смогла впечатлить не только группу фанатов или некий круг читателей, более-менее широкий, а которая вошла в культуру. То есть оказалась в какой-то момент на слуху у всего общества. Все знают Стругацких, все знают Гарри Поттера. Даже те, кто не читал, всё равно что-то слышали и какое-то представление имеют. Многим книга даже может не нравиться, но всё равно она уже стала достоянием эпохи, одним из многих лиц литературы на данном этапе.

5. Пятая (высшая) ступень — произведения великие. Сюда я отношу те книги, которые когда-то были эпохальными, однако запечатлённая ими эпоха уже прошла, сгинула, а интерес к этим книгам остался, возможно даже возрос. Их сюжеты по-прежнему увлекают и манят, по ним создаются всё новые и новые адаптации, переложения, вариации. Имена героев становятся нарицательными...

Таковы, например, «Три мушкетёра» Дюма. Уже нет ни Французского королевства времён Людовика XIII и Короля-Солнце, нет ни мушкетёров, ни гвардейцев со шпагами, утратили власть кардиналы и короли. Ушла и эпоха Дюма — не ездят больше кареты, дворяне не дерутся на дуэлях, изменились нравы, мода, язык, общественный строй, далеко шагнул вперёд технический прогресс, преобразив всю планету. А мушкетёры по-прежнему популярны, их знают все, в них играют, их экранизируют.

Та же ситуация с Шерлоком Холмсом. Актуальны всё ещё и герои Достоевского. Жив сюжет «Робинзона Крузо». Из более современных авторов я к великим причисляю Булгакова (хотя сам его не люблю).

...Ну а дальше идёт стадия менее радостная. До сих пор все ступени шли по нарастающей с точки зрения литературного успеха. И здесь пятая ступень стала высшим пиком классификации. На этом классификация завершена, но чисто хронологически можно ввести ещё дополнительную, условно-шестую ступень:

6. Классика. Это вещи, жизнь которых подходит к концу или уже перешагнула эту черту, однако поддерживается искусственно. Книги, которые всё ещё на слуху. Их знают все, их даже стыдно не знать. Но почему-то так получается, что их уже мало кто читал. Они мало кому по-настоящему интересны. Зато их проходят в школе, их штудируют серьёзные учёные и литературоведы. Об этих книгах пишутся новые книги, целые монографии. Но живой жизни в них уже почти нет.

Сюда я отношу творчество Сервантеса, Фонвизина, Некрасова, Гончарова, в какой-то мере Льва Толстого, Тургенева, того же Чехова, Гоголя, Чернышевского, А.Островского. Впрочем, оценки мои субъективны, вполне возможно что для кого-то и сейчас ещё Толстой с Гоголем живее всех живых.

К сожалению, упомянутые выше «Три мушкетёра» в последние десятилетия тоже плавно смещаются в эту категорию: по моим наблюдениям, среди нового поколения детей и подростков они уже не так популярны, как во времена моего детства. А многие поклонники знают сюжет не по книге-первоисточнику, а по адаптированным экранизациям.

Замечу также, что классификация эта напрямую не коррелирует с литературным качеством книг. Так, Дюма, на мой взгляд, местами довольно слабый автор. Даже в известных его вещах вроде «Графа Монте-Кристо» есть серьёзные огрехи, например, с композицией. А Чехов, Гоголь, Салтыков-Щедрин — стилистически блистательны, остры. Острота эта никуда не ушла. Но сменилась сама эпоха, и авторов этих несмотря на весь их блеск и остроту — по большей части читать перестали.

[UPD: Дополнение от Саля:
7. Художественные памятники. То, что читать не только не хотят, но и уже невозможно прочесть и понять без специальной подготовки.]

К этой ступени я бы отнёс для примера «Слово о полку Игореве» и «Повесть временных лет».

...Вот такой получился расклад.

А понадобилась мне эта классификация затем, что очень хочется разобраться: чтО именно поднимает текст с первой ступени на вторую, и особенно со второй — на третью? Чем структурно отличается текст увлекательный от просто читабельного? А впечатляющий — от увлекательного? Какими деталями, компонентами? Какими стилистическими приёмами, художественными находками, композиционными решениями? Если бы удалось это понять, возможно получится и написать книгу, которая окажется не пустым звуком.

Хотя сознаю я и то, что такое понимание — штука аналитическая, а для написания книги нужен талант «синтеза», т.е. противоположный. Из аналитика же может получиться скорее грамотный литературный критик, чем писатель.

Добавлю также, что по моим оценкам настоящая литература начинается именно с третьей ступени. Ибо вещь просто читабельная — конечно может быть опубликована, но это будет серость, ни рыба ни мясо; а вещь захватывающая — не будучи одновременно впечатляющей, останется однодневкой.

Ну и, ясное дело, все эти критерии размыты: то, что один воспримет как унылую серость, другому покажется увлекательнейшей искромётной историей, а для третьего станет откровением и любимой книгой на долгие годы.

@темы: шерлок холмс, стругацкие, размышление, книги, дюма, достоевский, гарри поттер

14:29 

«Пойди поставь сторожа», Харпер Ли

У второй книги Харпер Ли судьба непростая, и есть в этой судьбе много неясностей. Написан «Сторож» на несколько лет раньше «Пересмешника»; опубликован на полвека позже. При этом литературоведы и критики до сих пор спорят, насколько добровольной и осознанной была эта публикация. И чем по сути является «Сторож» — отдельной книгой или ранним черновиком «Пересмешника»?

Время действия «Сторожа» — примерно через 20 лет после событий «Пересмешника». Основные персонажи те же. Впрочем часть из них появляются лишь во флешбеках или упоминаются вскользь (а о семействе Рэдли вообще ни слова).

Таким образом, «Сторож» — отчасти сиквел «Пересмешника», отчасти приквел. А отчасти вообще AU, поскольку история Тома Робинсона, ключевая для сюжета «Пересмешника», в «Стороже» рассказана по-иному. Согласно «Сторожу», присяжные, оказывается, Тома оправдали! Да и детали преступления, в котором он обвинялся, тоже существенно отличались от версии «Пересмешника».

«Сторож» обращается к тем же темам, что и «Пересмешник», но уже под другим углом. За 20 лет расовое отчуждение в Америке сделалось острее, Глазастик стала непримиримее, а её отец Аттикус лишился ореола непогрешимости.

По первым главам «Сторожа» у меня сложилось ощущение, что Харпер Ли в этой книге невольно занялась демонтажом всего того «разумного, доброго, вечного», что так мастерски описано ею в «Пересмешнике». Вначале показалось, что коррозии подвергся образ Глазастика: девочка, чистая душа, жемчужина «Пересмешника» — выросла и превратилась в довольно малоприятную особу, к тому же совершенно заурядную.

Вскоре однако это впечатление рассеялось. Стало ясно, что Глазастик-то осталась прежней, зато изменился Аттикус. Из защитника негров он непостижимым образом превратился в расиста. Для Глазастика же такая метаморфоза отца стала настоящим шоком. Крушением идеалов. Как ей быть с этим новым Аттикусом, она не знает. Две трети текста Глазастик ищет ответ на этот вопрос, кидается в отчаянии к самым разным людям, но вразумительного ответа нет.

А есть много (даже слишком много) рассуждений, витиеватых примеров из истории, социологических параллелей и т.п. Попутно читатель узнаёт массу подробностей о жизни и мировоззрении американского Юга, о политических интригах, о попрании прав штатов. Но чтобы по-настоящему всё это понять и этим проникнуться, вероятно надо быть американцем.

Так, Глазастик, ратующая за равноправие негров и белых, одновременно возмущена решением Верховного суда США, которым это самое равноправие как раз и устанавливается. Откуда же тогда возмущение? А, оказывается, Верховный суд, вступившись за негров, покусился на суверенные права штатов, то есть стал диктовать отдельным штатам как им надо жить. Этот шаг — на грани нарушения Конституции. И для американцев это чудовищно, неприемлемо. Особенно для южан с их индивидуализмом, гордостью, привычкой опираться на собственные силы.

Но у меня как читателя, которому не близки американские идеалы федерализма, легализма и т.п., возмущение Глазастика не вызвало никакого эмоционального отклика. Только недоумение.

К финалу же становится понятно, что и Аттикус в общем-то остался собой, а изменилась сама эпоха. За минувшие 20 лет движение за права негров набрало силу, радикализировалось, поставило страну на грань революции. И как часто бывает в революционные времена, в лидеры выбились крикуны, интриганы, всяческие проходимцы. Аттикус же никогда революционером не был, он всегда стоял на страже общественного согласия, пусть даже в ущерб себе и своей семье.

А потому все эти новые веяния сместили его из авангарда негритянских защитников, каким он был в «Пересмешнике», — в арьергард уходящего старого мира, обречённого на слом, несправедливого, но всё-таки нуждающегося в защите, поскольку слишком резкий крах прежних порядков чреват распадом страны.

С позицией Аттикуса можно спорить, можно её не разделять. Но нельзя сказать, что он превратился в мерзавца или морально опустился.

Если же говорить о литературном качестве «Сторожа» и о том, надо ли было вообще его публиковать — мол, «книга слабая», «вообще не книга, а черновик» и так далее, — то тут для меня вопроса нет. Может, «Сторож» и лишён того изящества, которого Харпер Ли сумела достичь в «Пересмешнике», однако читался текст у меня с огромным увлечением. Трудно было оторваться. И в любом случае, узнать новые факты, истории, эпизоды из жизни полюбившихся героев — было чрезвычайно интересно. Даже если это новое знание оказалось в чём-то грустным...

@темы: продолжательство, политика, книги, впечатления, АУ, размышление

14:25 

«Убить пересмешника», Харпер Ли

Классический роман Харпер Ли — вещь по-настоящему тонкая, можно даже сказать виртуозная. По социальному своему значению это фактически «Хижина дяди Тома» XX века: эпохальная книга, заставившая целый народ задуматься и сделать выводы, изменившие лицо страны.

Вместе с тем, как и любое социально-пафосное литературное произведение, «Пересмешник» вызывает у меня некоторое отторжение — не потому, что мораль его неверна, а потому что чересчур настойчива. Слишком уж крепко увязан сюжет с темой расового неравенства.

Именно поэтому особенно удачными кажутся два авторских приёма, как бы завуалировавших основную тему книги. Во-первых, то, что повествование ведётся от лица ребёнка, девочки по прозвищу Глазастик, которая очень точно подмечает все детали происходящего вокруг безобразия, но, по малости лет, далеко не всегда способна осмыслить увиденное. Осмысление оставлено на долю читателя. Он сам вынесет суждение, кто прав, кто виноват, что справедливо, а что нет. И это лучше, чем если бы читателю пришлось просто примкнуть к позиции того или иного персонажа, слепо повторяя его слова, оценки и призывы.

Во-вторых, сюжетная линия попавшего в беду негра Тома Робинсона умело обрамлена таинственной и трогательной линией загадочного затворника Страшилы Рэдли. Жутковатая репутация Страшилы в начале книги; затем робкие попытки даже не то чтобы подружиться с приглянувшимися ему детьми, а просто доставить им хоть немного радости; и наконец совершённый Страшилой подвиг в финале, краткий, но яркий выход из тени, чтобы затем исчезнуть вновь, теперь уже навсегда, — одного этого хватило бы, чтобы книга получилась замечательная.

Но есть в «Пересмешнике» и третья магистральная тема — отношение детей к отцу, Аттикусу Финчу. Отношение нетривиальное. Начать с того, что Глазастик и её брат Джим зовут отца просто по имени — Аттикус. Своеобразная вольность, и она же знак взаимного доверия в семье.

Далее. Глазастик не раз признаётся, что они с братом чуть ли не стыдились отца: им казалось, что он слишком старый, «ничего не умеет» — не играет в футбол, не ходит на охоту и т.д., то есть по всем «статусным» позициям проигрывает родителям других детей. Аттикус тихий, скромный, незаметный, никогда не повышает голоса. Ну как таким гордиться??

И вместе с тем, чувствуется, что Глазастик и Джим на самом деле обожают Аттикуса. Они готовы на что угодно, чтобы заслужить его одобрение. Он способен ответить на любой их вопрос, объяснить понятным языком любую сколь угодно сложную проблему — в отличие от большинства других взрослых, привыкших отмахиваться от детского любопытства, юлить, врать, уходить от ответа. Будучи по характеру настоящими сорванцами, дети тем не менее беспрекословно слушаются Аттикуса — не потому что боятся наказания, ведь отец ни разу их даже пальцем не тронул, — а потому что ни за что на свете не хотят его разочаровать, потерять его уважение.

По многим подобным признакам можно заключить, что Аттикус дал своим детям очень «либеральное» воспитание, совершенно нехарактерное для американских 1930-х годов. Некоторые соседи Финчей даже жалуются: мол, Аттикус совсем распустил детей. Однако это впечаление иллюзорно. Создавая для детей определённое пространство свободы, Аттикус всё же остаётся отцом строгим и требовательным. И Джиму с Глазастиком зачастую приходится подчиняться его железной воле независимо от собственных желаний или нежеланий.

И здесь проявляется четвёртая тема романа: убеждение, что «гражданский мир» важнее творящейся несправедливости. Семья Финчей кардинально расходится с большинством жителей города из-за отношения к неграм; защищая в суде Тома Робинсона, Аттикус зарабатывает среди горожан презрительное прозвище «чернолюб». Но несмотря на все оскорбления, Аттикус держится с горожанами безукоризненно вежливо и требует того же от своих детей. Когда Глазастик с Джимом не выдерживают и грубят недоброжелателям отца, стараясь хоть как-то защитить его от нападок, сам он фактически дистанцируется от собственных детей, заставляя их извиняться за грубость перед ретроградами, расистами и ханжами.

Таким образом, Аттикус очерчивает допустимые рамки сопротивления несправедливости: он порядочный человек, но не революционер. Всем своим поведением он даёт понять: никакие сколь угодно острые разногласия не должны стать причиной общественного раскола или собственной «потери лица». В глубинном смысле город остаётся един. Трагедия Тома Робинсона не смогла поколебать этого единства. И горожане, как ни странно, отвечают Аттикусу взаимностью: те же люди, что за глаза осуждали его как «чернолюба», при встрече держатся с ним уважительно, и раз за разом доверяют ему представлять права всего округа, избирая депутатом в законодательное собрание штата.

...В заключение приходится отметить также пару мелких деталей, свидетельствующих, что отношения в семье Финчей всё же не так идеальны, как хотелось бы. «Первый раз в первый класс» Глазастика провожает не горячо любимый Аттикус, а брат Джим, которому отец за выполнение сей трудной миссии тайно вручил монетку. И аналогично, в финале романа посмотреть театральный бенефис Глазастика на школьной сцене Аттикус тоже не приходит. Хотя до школы там недалеко, но он предпочитает остаться дома, чтобы послушать радио.

@темы: впечатления, книги, размышление

22:53 

85-летие М.С. Горбачёва



Сегодня исполняется 85 лет Михаилу Сергеевичу Горбачёву. Я всегда относился к нему с симпатией. Он возглавлял страну во времена моего детства — в ту пору, когда я только-только узнал, что живу не просто где-нибудь, а в Советском Союзе.

Таким образом, из всех руководителей страны на моей памяти — Горбачёв был первым. И он же был последним главой государства, который не вызывал у меня отвращения (если не считать трёхдневного «президентства» Геннадия Янаева в период ГКЧП и наивных иллюзий в адрес Дмитрия Медведева, быстро испарившихся в 2008 году).

Сейчас, по прошествии почти 25 лет после провала перестройки и отстранения Горбачёва от власти, я склоняюсь к мысли, что направление реформ он в общем выбрал верное, но слишком поспешно пытался их реализовать. В итоге, «водитель не справился с рулём», процесс вышел из-под контроля, страна развалилась, а её останки попали в руки личностей ничтожных и недостойных.

Конечно, Горбачёв в свою бытность генсеком и президентом успел сделать немало ошибок. Это неудивительно, ибо действовать ему порой приходилось практически наугад, интуитивно, соответствующего опыта не было. И доверие населения он утратил довольно быстро. Оказалось, что народ может простить своим вождям очень многое — жестокость, несправедливость, пустые прилавки по всей стране, нищету населения, беспощадный каток репрессий; непростительна только слабость. А Горбачёв часто выглядел слабым. Неумелым, беспомощным, чересчур говорливым.

И другой «страшный грех» Горбачёва: он дал народу заглянуть в зеркало истории, а зеркало показало совсем не то, что приятно было увидеть. Оказалось, что не такие уж мы великие, не такие уж благородные, и много в истории есть моментов, мягко говоря, совсем не славных. И народ отшатнулся от зеркала, а к Горбачёву воспылал неприязнью.

Мне однако же очень жаль, что эксперимент Горбачёва завершился провалом. По сути ведь Горбачёв пытался найти третий путь — для страны и для всего мира. Он стремился избавить советское от совкового, коммунизм — от сталинизма. Я бы с удовольствием посмотрел на открытый миру обновлённый Советский Союз — сильный, справедливый, человечный, не врущий себе и другим.

Но «третий путь» оказался невостребован. Победили два традиционных полюса — капитализм и совок. В 90-е годы всё подмял под себя капитализм, а сейчас в России пышным цветом расцветает совок — в обнимку со старыми добрыми граблями, на которые уже столько раз наступали, но мало чему научились. Огосударствление экономики, отсутствие разделения властей, бесправие человека перед государством, пропаганда из телевизора, нелепые запреты, мантры о величии страны, ксенофобия, милитаризация, участие в зарубежных конфликтах и т.д. и т.п.

В каком-то смысле это закономерно, поскольку никакие проводимые сверху реформы не могут в одночасье изменить менталитет целого народа. А значит, порочный круг будет воспроизводиться вновь и вновь. Сколько потребуется времени, чтобы выбраться из этой трясины? Не ясно. Мировой опыт в этом отношении удручающий. Америке понадобилась сотня лет, чтобы от освобождения негров перейти к реальному равноправию. Во Франции, чтобы окончательно утвердилась республика, потребовалось 80 лет. Так что, если Россия не безнадёжна, быть может, идеалы перестройки восторжествуют к 150-летию Горбачёва. Как говорится, поживём — увидим :))


@темы: респект, размышление, политика, коммунизм

13:43 

Фильм «Буря столетия» и отвлечённые размышления

К Стивену Кингу у меня отношение специфическое, но в этом фильме мрак выдержан в рамках, без зашкаливающих перегибов.

Сюжет немного напомнил «Страну Остановленного времени» Дмитрия Суслина: там могущественный Повелитель, зловещий колдун, чей возраст исчисляется веками, предчувствует скорую смерть и желает заполучить человеческого мальчика, чтобы воспитать из него преемника. Впрочем, иных параллелей нет, и даже истинные мотивы Повелителя отличаются от намерений антагониста «Бури столетия».

Вообще в сюжетах о мрачных злодеях, наделённых сверхъестественной силой, да ещё с библейским подтекстом — меня всегда занимал вопрос о границах их могущества. Помню, ещё в «Мастере и Маргарите» я никак не мог уяснить, зачем Воланд играет в кошки-мышки со всеми этими советскими гэбэшниками, писателями и прочими представителями «победившего социализма», фактически поддаваясь зачастую их требованиям, в то время как мог бы одним движением пальца сокрушить их в ничто. Или не мог бы? Но тогда какой же из него дьявол?

Другое занимавшее меня свойство «дьявольских персонажей» — всегдашние их игры с человеческой свободой. В том же сюжете о Фаусте: нельзя заполучить душу без добровольного согласия владельца, без некой сделки.

Казалось бы, христианская религия утверждает, что свобода — дар человеку от Бога. Но при этом сплошь и рядом человек сталкивается с тем, что его собственные желания и устремления разбиваются о некий непостижимый Божий промысел, действующий как угодно Всевышнему безо всякой оглядки на человеческую свободу. А реально учитывать свободу человека и проистекающие из неё права — берётся именно дьявол (или синонимичные ему персонажи). Впрочем, затем лишь, чтобы подкинуть в финале подлянку. Мнимая добровольность всегда оборачивается обманом и трагедией.

В общем-то, разница между Богом и дьяволом оказывается невелика: и тот, и другой могут отнять у тебя самое дорогое, но Бог сделает это молча и не оглядываясь, а дьявол выставит тебя самого виновным в случившемся и посмеётся над твоей бедой.

Отсюда, кстати, можно вывести две смысловые взаимосвязи, характерные, как мне кажется, для религиозного мировоззрения:
смех — признак дьявола;
тишина — признак Бога.

По идее, где-то между ними должно пролегать промежуточное, живое начало, то, которое, Слово, Логос и т.п. Либо же следует Слово соотнести не с божественным началом, а с человеком, находящимся на распутье между дьяволом и Богом.

Понятно, разумеется, что к настоящим Богу и дьяволу, существуют они или нет, — всё это не имеет особого отношения, а отражает лишь укоренившиеся в культуре представления самого человека. Почему-то вот Бога принято представлять таким, а дьявола этаким.

@темы: впечатления, кино, книги, размышление, философия

11:24 

«Путешествие Незнайки в Каменный город», Игорь Носов

Как ни странно, вторая книга Игносова оказалась значительно лучше первой. Хотя, конечно, до сказок настоящего Носова не дотягивает.

Прежде всего, в «Путешествии» есть связный сюжет. Имеется и некое морально-социальное звучание — борьба против экологического вырождения: тема хоть и не самая интересная, и далеко не новая, но по крайней мере достойная уважения.

Завязка повести маловразумительна, и десять лет назад я сквозь неё не продрался, отложив книгу где-то на стадии занудного плавания коротышек на плотах. Оказалось, зря. Едва герои добрались до затерянного в пустыне Каменного города, очага техногенной цивилизации, — сюжет сделался намного увлекательней.

Автор вводит много новых персонажей — жителей Каменного города. Типажи их в целом удачны, имена подобраны красочно: художники Грифель и Ластик, архитектор Шпиндель, экскурсоводы Архивчик со Скороговорочкой, академики Твердолобик и Шишка, модельер Кармашкин, фотограф Объективчик и т.д.

Заметен пародийный смысловой пласт, высмеивающий современное общество потребления. Сеть ресторанчиков «Жуй-Жуй-Глотай» напоминает Макдональдс, KFC или прочие сети фастфуда. «Железобетонный музей современного искусства», выставляющий бессмысленные нумерованные кубы, шары и пирамиды и столь же геометрическую «живопись», — тоже акцентирует нехватку естественности, безжизненность искусства, некую бездушность, свойственную идеологии Каменного города. При этом сами горожане вовсе не бездушны, им лишь нужно осознать необходимость живительных перемен.

Из неологизмов Игносова мне приглянулось стёбное словечко «сюсюр» (главенствующий стиль искусства в Каменном городе), но не понравились «коротышкоиды», «сиропоплан» и «Офонаревшая набережная» — не звучат они, увы.

Образ Незнайки не так примитивен, как в предыдущей книге, но, честно говоря, самого Незнайки в сюжете мало. Среди мощного «десанта», прибывшего из Цветочного города, Незнайка как-то теряется. А роль главного спасителя вымирающей «Каменной» цивилизации вообще достаётся Пачкуле Пёстренькому. Пачкуля зато вполне аутентичен. Возможно, Игносову лучше было бы писать сказки именно о нём, а не о Незнайке.

Чего мне не хватило в «Путешествии» — это переплетения судеб «наших» коротышек с «аборигенами». У Носова такое переплетение всегда занимало опорную позицию в сюжете. В первой сказке Незнайка сдружился с Синеглазкой. Во второй сошёлся, хоть и не так тесно, с Клёпкой и Кубиком, спасаясь в то же время от милиционера Свистулькина и верша судьбы сначала бедного Листика, а затем ослов-ветрогонов. В «Лунной» книге — Незнайка с Козликом становятся неразлучными товарищами по несчастью.

А вот в Игносовском «Путешествии» подобного нет. Полемизируют Цветочные и Каменные художники, знатоки, мастера, однако Незнайка остаётся лишь наблюдателем. Он комментирует увиденное, но не вмешивается в ход событий, не становится инициатором приключений. Поэтому и драматизма в повести Игносова не хватает. Как в «Острове Незнайки» — интрига слаба, масштаб мелковат, эмоциональное насыщение текста поверхностное, до глубины души не пронимает.

Сам настрой книги — скорее водевильный, чем драматический. Такова же кстати тональность кульминационной сцены в финале — диверсии Шпинделя, задумавшего силой сохранить в Каменном городе старые порядки. Замысел Шпинделя — явная калька со сцены из «Незнайки на Луне», где злодеи Спрутс и Жулио решили взорвать ракету земных коротышек. Но в вылазке Спрутса чувствовалось подлинное отчаяние, настоящая злоба, и последствия едва не обернулись непоправимой трагедией. А эпизод со Шпинделем автор обратил в забавную юмористическую сценку.

Тем не менее, несмотря на все огрехи, «Путешествие в Каменный город» книга вполне читабельная (за вычетом первых глав). У меня даже порою возникало ощущение, что писал её Игносов не в одиночку.

Напоследок отмечу прекрасное оформление книги художником Ольгой Зобниной (издательство Махаон, 2005 год). Возможно, без рисунков Зобниной моё отношение к повести было бы более придирчивым.

@темы: продолжательство, незнайка, книги, впечатления, размышление

19:12 

«Остров Незнайки», Игорь Носов

Я долго медлил с отзывом, но нельзя откладывать до бесконечности.

«Остров Незнайки» — сборник рассказов, мозаика, не имеющая центрального стержневого сюжета. Насколько понимаю, эта книга стала пробой пера для Игоря Носова, внука знаменитого автора «Незнайки» Николая Носова.

Чтобы не было путаницы, фамилией «Носов» я буду далее называть только Носова-старшего, а для обозначения его внука введу сокращение «Иг-носов» (по аналогии с Нобелевской и Игнобелевской премиями).

В целом, «Остров Незнайки» мне не понравился. Возможно, как рассказы для детей, сами по себе Иг-носовские истории и неплохи. Но я могу их оценивать прежде всего в сравнении с классическим каноном «Незнайки», и сравнение тут, увы, не в пользу молодого автора.

Во-первых, Иг-носову плохо удаются концовки рассказов. Зачастую они лишены внятности и остроты, присущей концовкам у Носова. В каких-то случаях остаётся ощущение недовершённости, будто рассказ оборван на полуслове: для взрослой литературы это было бы преимуществом, но для детской мне кажется недостатком. Либо же в финале рассказа Иг-носов выдаёт какую-нибудь шутку, в которой, на мой взгляд, ребёнок просто не увидит юмора (а я хоть этот юмор и вижу, но как-то он меня тоже не смешит).

Во-вторых, сам мир «Острова Незнайки» незаметно, но существенно отличается от мира классической трилогии. Коротышечий мир Носова-деда динамичен, устремлён к развитию. Это касается и технического прогресса, и обычных человеческих отношений. Начиная с самой первой книги коротышки-путешественники Носова преобразуют Цветочный город, обустраивают его для лучшей жизни, налаживают «межкультурные связи» с другими городами, а затем и с Луной, расширяют границы познанного, активно заимствуют чужой прогрессивный опыт и делятся собственным опытом с отстающими.

Социум коротышек, хоть и остаётся детским по сути, всё же претерпевает развитие. В первой книге общество изживает гендерную дискриминацию. Во второй и третьей — исчезает изоляция Цветочного города, обособленность его от прочих очагов науки и культуры: исключительное по меркам 2-й книги путешествие из Цветочного в Солнечный город и обратно — в 3-й книге уже становится общедоступным, рядовым событием, коротышки запросто мотаются туда-сюда, затевают совместные прожекты. В финале 3-й книги земные коротышки инициируют революцию на Луне, помогая тамошним жителям избавиться от угнетателей.

Масштабы хоть в технике, хоть в географическом охвате, хоть в социальной проблематике — от книги к книге неуклонно нарастают.

А в «Острове Незнайки» — мир статичный. Нет ни движения, ни устремлённости, ни размаха. Сценки сменяются одна другой, и кажется, так может продолжаться до бесконечности. Жизнь коротышек — спокойная, местечковая, приземлённая: просто забавные бытовые зарисовки, без цели и без особого смысла. Вечные каникулы, давно утратившие прелесть новизны.

Исчезают герои в высоком значении этого слова: нет больше ни отважных воздухоплавателей, ни смелых автомобилистов, ни покорителей космоса. Все жители довольны, сыты и словно бы ленивы душой. Как будто, все мечты их давно сбылись, и больше мечтать не о чем. Казалось бы, воплотившаяся Утопия? Но нет, воплотившуюся Утопию мы видели у Носова в Солнечном городе, и там она производила впечатление куда более задорное и энергичное.

Утопия Носова была на переднем крае между настоящим и будущим, манила прелестью неизведанного. А в «Острове Незнайки» перед нами не столько Утопия, сколько откат в пастораль, назад, в безвременье донаучной истории человечества, когда века и тысячелетия текли неспеша, сменялись целые поколения, а жизнь оставалась всё той же.

Так что, пожалуй, правильнее будет иная формулировка: коротышки в «Острове Незнайки» — не те, у кого сбылись все мечты, а те, кто вообще не способен мечтать. Им и без этого «тепло, светло и мухи не кусают» (c).

Впрочем, нельзя сказать, что такой подход однозначно плох. Просто Носов в своих книгах строил коротышечий мир, а Иг-носов этот мир обживает. Развивает его не ввысь, а вширь, или даже точнее внутрь, населяет персонажами, житейскими заботами, мелкими детальками.

Третье важное отличие касается образа самого Незнайки. Хотя на первый взгляд Иг-носову удалось воспроизвести характер Незнайки довольно точно, однако встроен этот образ в мир по-другому. Незнайка Иг-носова — обычный шалун и фантазёр, нельзя сказать, что он какой-то особый оригинал, скорее он напоминает младшего ребёнка в окружении более сознательных старших. Поэтому в каждом случающемся с ним происшествии — окружающие правы, а он нет. Он глуповат, он не дорос, он чего-то не понимает, — и в этом смысле он персонаж нижестоящий по отношению к обществу. Он — жертва сюжета. Он не движет сюжет своей находчивостью, смекалкой, оригинальным мышлением, а скорее беспомощно барахтается в сюжетных перипетиях.

Носовский же Незнайка, хоть и был часто неправ по «общественным» меркам, тем не менее обладал некой собственной, нетривиальной правотой. К тому же, Носовский Незнайка — гений интуиции. У него есть явные лидерские качества. В негласном диалоге с обществом он держится на равных, а часто и превосходит своих сотоварищей. Носовский Незнайка — ярко выраженный иррационал, он являет собой альтернативу обыденности и скуке мира «порядочных коротышек», он может увлечь, повести за собой.

Носовский Незнайка вызывает сопереживание и симпатию. Когда читаешь о его приключениях, хочется быть с ним рядом, вместе, заодно, — мчаться на чудесном автомобиле, спасаться от милицейской погони, тайком пробираться в ракету накануне старта к Луне. Читая же о Незнайке Иг-носова — словно наблюдаешь за чудачествами несмышлёныша в ожидании, когда ж ему эти чудачества выйдут боком.

@темы: продолжательство, незнайка, книги, впечатления, размышление

05:00 

Три признака старости

Пришло мне на ум, что начало старости можно отследить по нижеперечисленным изменениям интересов:
1. Для человека всё больший интерес приобретает прошлое (собственное, своих родных и близких, былых друзей и знакомых), а к настоящему и будущему почти не остаётся ни интереса, ни симпатии.
2. Стиль общения у человека становится всё более монологичным: погружение в воспоминания или в какие-то собственные идеи значительно преобладает над интересом и вниманием к собеседнику.
3. В литературных предпочтениях происходит смещение интересов от художественных произведений, полных вымысла, в сторону строгого реализма и нон-фикшена — жизнеописаний реально существовавших людей, их мемуаров, документального отображения той эпохи в стране, которая пришлась на времена молодости данного человека и т.п.

Понятное дело, говоря о старости, я подразумеваю состояние души, а не физической оболочки. Ну и, естественно, список неполон и не универсален, возможны многочисленные исключения, да и вообще все люди разные, и у каждого свои предпочтения — можно и в 12 лет взахлёб зачитываться биографиями каких-нибудь поэтов, военачальников или революционеров, ничуть не теряя притом душевной юности.

@темы: размышление, неполиткорректное

00:40 

«Звёздные войны. Эпизод VII. Пробуждение Силы»

Фильм в общем средненький. Очень аутентично воссоздана атмосфера предыдущих частей — видно, что действие и вправду идёт в далёкой галактике в той же самой Вселенной. Красивая картинка, напряжённый сюжет.

Спойлеры и размышления...

@темы: размышление, кино, звёздные войны, впечатления

18:03 

Три толстяка, пост № 10

Если говорить о возможных истоках образа наследника Тутти, то здесь мне видятся две параллели.

Во-первых, конечно, история Кая и Герды из «Снежной королевы» Андерсена. Похищенный мальчик, живущий в прекрасных чертогах под присмотром злой властительницы — прямой аналог «заточения» Тутти во Дворце Трёх Толстяков. Разлука с подругой детства у Кая — и с сестрой у Тутти. Ледяное сердце у одного — «железное» у другого. Девочка, пришедшая во дворец и сумевшая спасти затворника от бездушия, пробудить в нём жизнь — в обеих сказках. Да и сам факт, что вопреки всем ухищрениям злодеев, ни Кай, ни Тутти так и не стали до конца бессердечными.

И ещё одна любопытная деталь. Свободу Каю должно принести слово «вечность», сложенное из льдинок. В одиночку Кай не может справиться с задачей, и только радость от встречи с Гердой помогает льдинкам самим сложиться в заветное слово. Ну а наследника Тутти символически «освобождает» встреча с Суок, чьё имя означает «вся жизнь». «Вечность» и «вся жизнь» — налицо перекличка смыслов.

...Вторая возможная параллель — не столь явная и гораздо менее радужная. Мне думается, что образ наследника Тутти мог отчасти восходить к судьбе реального исторического персонажа, Людовика XVII. Семнадцатый Людовик, как известно, никогда не правил: когда Французская Республика упразднила монархию, он был ещё ребёнком, наследником низложенного короля Людовика Шестнадцатого. Вся королевская семья была заточена в замке Тампль. Затем король и королева отправились на эшафот, а малолетний наследник остался в зАмке под присмотром сапожника, который обращался с ним грубо и стремился перевоспитать на революционный лад. В конце концов, заключение подорвало здоровье принца, и он умер.

Трагическая участь маленького Людовика до сих пор считается одной из самых позорных страниц Французской революции: получилось, что революционеры уморили ни в чём не повинного ребёнка. От этой истории на века остался неприятный осадок. Даже противники монархии признавали, что как-то уж очень некрасиво всё вышло.

И возможно, счастливый конец сюжетной линии Тутти — своего рода попытка закрыть исторический гештальт, т.е. как-то откреститься от грязного пятна на лице революции. Попытка показать идеализированную альтернативу судьбе Людовика XVII: как всё могло бы быть замечательно, если бы... если бы... Например, если бы во главе победившего народа стояли Тибул и Просперо, а не Марат и Робеспьер.

Такой метод, кстати, задействован и в повести «Динка» Валентины Осеевой. Повесть написана по мотивам реальных событий, которые однако были хорошенько «причёсаны». В частности, мальчик Лёня, беспризорник и сирота, с которым подружилась Динка, после чего мать Динки его усыновила, — в реальности тоже существовал. Только в отличие от книги, в усыновившей его семье не прижился и пробыл там недолго. «Эксперимент» по усыновлению закончился провалом. А в книге наоборот воплощена реализация мечты: Лёня стал надёжным членом семьи, братом и защитником Динки, опорой для приёмной матери. Изжил своё бродяжническое прошлое, пошёл учиться...

@темы: андерсен, динка, историческое, книги, мелочи из сказок, политика, размышление, три толстяка

08:37 

Шекспир

Я понял, чем велик Шекспир))))
Он создаёт прекрасные декорации. Но населить их полнокровными образами, интересными сюжетами, живыми эмоциями – способно только детское воображение.

Для тех же, кто, подобно мне, впервые пытался прочесть Шекспира во взрослом возрасте, все эти величественные литературные «здания», полные символизма и огромного скрытого потенциала – так и остаются пустыми. Или, хуже того, в них обитает что-то меленькое и невзрачное, вызывающее только недоумение: и ради этого-то было столько шума?

@темы: хроники жирафа, размышление, книги, впечатления, шекспир

18:33 

95-летие со дня рождения Л. В. Владимирского

Сегодня исполнилось бы 95 лет Леониду Викторовичу Владимирскому.
Он немного не дожил до этой даты.

Рисунки Владимирского создали тот образ Волшебной страны, без которого моё детство было бы наверно иным. Для меня очень много значили сказки Волкова, а Владимирский дал им живое, зримое воплощение. Настолько яркое и родное, что по-другому я уже Волшебную страну не воспринимаю. Иллюстрации всех остальных художников, несмотря на все их достоинства, для меня стали чем-то вроде арт-фанфиков, если понимать под фанфиком — фантазию на тему, игру в настоящее.

Мне довелось дважды видеть Владимирского вживую — в 2005-м и 2006-м годах. Среди моих друзей есть люди, которые общались с ним довольно близко на протяжении многих лет. Пожалуй, я бы тоже хотел что-то значить в его жизни и хоть как-то отблагодарить его за волшебные сказки моего детства. Но скованный характер не давал мне проявить инициативу в этом направлении, а навязываться не хотелось. Хотя сам Леонид Викторович был человеком очень открытым.

В каком-то смысле я воспринимал Владимирского не только как живую легенду, но и, если можно так выразиться, как источник подлинности нашего изумрудного фандома. Пока был жив Владимирский — оставалась ниточка, связующая нас с Волковым, он был живым участником и свидетелем того, как создавались Волковские сказки. Можно было задать ему вопрос, уточнить какую-то деталь, узнать предысторию того или иного рисунка, персонажа, сюжетного поворота...

А теперь нить оборвалась. И меня не покидает ощущение, что фандом остался неприкаянным, потерял идентичность и плывёт незнамо куда по воле волн. Кто мы и где мы теперь без Владимирского — не очень понятно. Да, по-прежнему есть Тотошка, есть Стас, есть энциклопедист Дмитрий, остаются Сухинов, Кузнецов и Попов. Но фигура, державшая нас всех вместе — исчезла.

Опустел форум, виртуальный фандом разошёлся по личным дневникам. В сообщества на дайри всё чаще приходят люди, которые в сказках Волкова видят что-то иное, не то, что закладывал туда автор. Для них тексты Волкова преходящи, а сюжеты его — лишь материал для рейтинговых фантазий и вычурных пейрингов. К счастью, не все читатели таковы, но общая тенденция удручает.

Мне жаль, что мы не успели записать для Владимирского аудиокнигу по «Урфину Джюсу» и по «Буратино в Изумрудном городе». Жаль, что я так и не прочёл его сказку «Буратино ищет клад» — возможно, Леонид Викторович был бы рад услышать отзыв.
Теперь этого, к сожалению, уже не исправить.

@темы: воспоминания, впечатления, изумрудное, книги, размышление

02:22 

Полнота сочинений

Заинтересовал меня один вопрос, касаемо Полных Собраний Сочинений того или иного автора. Скорее всего, это общеизвестно, но я вот раньше не задумывался.

Взять, к примеру, Пушкина. Он же наверно не сразу начал писать как Пушкин. В том смысле, что у него могли быть ранние стихи, созданные, скажем, лет в 12, или в 10, или проба пера лет в 5. И такие детские сочинения, наверняка, далеки от гениальности.

Логика подсказывает мне, что подобный пласт творчества даже признанно-великих авторов в ПСС не идёт. Но где-то же он должен храниться, кем-то изучаться, и кроме того, кто-то ведь должен провести грань при составлении ПСС: это берём, а вот то не берём.

Как-то любопытна мне стала технология отбора, и насколько при этом условной оказывается заявленная полнота.

@темы: книги, размышление

15:06 

Три толстяка, пост № 7

Вопрос о революции, который ставит сказка «Три Толстяка», не имеет однозначного решения. В сказочном мире – да, всё очевидно и естественно: с одной стороны угнетатели, с другой угнетённые; терпеть несправедливость больше невозможно, поэтому восстание оправданно, и остаётся только радоваться, что злодеи в итоге повержены, а народ победил.

В реальном же мире, революции зачастую оказывались настолько кровавы и ужасны, а последствия их настолько губительны для целых народов, не говоря уже об отдельных человеческих судьбах, – что трудно не согласиться с Достоевским, заклеймившим самих революционеров и движущие ими мотивы ёмким эпитетом «Бесы».

Вместе с тем, история знает примеры и гуманных революций (хотя, опять же, многие из них, одержав формальную победу, впоследствии зашли в тупик). Относительно бескровными были – Славная революция в Англии (1688), в какой-то степени Февральская революция в России (1917), революция гвоздик в Португалии (1974), бархатные революции в Восточной Европе (конец 1980-х гг.), революция роз в Грузии (2003), Оранжевая революция на Украине (2004), тюльпановая – в Киргизии (2005)...

В советские времена общество воспитывалось в сознании, что революции – это хорошо и правильно. При этом, правда, те революции, которые не соответствовали советскому представлению о прогрессе, – объявлялись контрреволюциями и жёстко порицались.

Но мне стало интересно: а как относится к революции общество сейчас, в России постсоветской?

Вообще само слово «революция» исторически принято противопоставлять «эволюции»: эволюция = плавное, поступательное развитие, а революция = рывок вперёд «скачком», с разрывом преемственности, выход на новый уровень.

Изначально, однако, смысл был немного другим. Корень «vol» в словах «evolutio» и «revolutio» – означает вращение, т.е. в данном случае как бы движение колеса истории. Приставка «e» – показывает, что вращение (движение) идёт в правильном направлении, т.е. вперёд. А приставка «re» — указывает на обратное направление движения. Таким образом, изначально «революция» означала «откат назад»: колесо истории сбилось с правильного пути и покатилось вспять, в направлении неестественном, противном нормальному ходу вещей.

Из такой трактовки следовали однозначно негативные коннотации термина «революция». Однако идеалы свободомыслия, завладевшие умами европейской интеллектуальной элиты с середины XVIII века, смогли пересилить сложившееся отношение к революции. Народные восстания были романтизированы и героизированы, стремление к свободе и справедливости стало цениться выше, чем верность традиционным устоям.

В периоды реакции в той или иной стране картина менялась. Аналогичный период сейчас претерпевает и Россия. На мнение нашего общества о революциях повлияли несколько факторов:
1) генетическая память о катастрофических последствиях Октябрьской революции 1917 года;
2) нежелание возврата в «лихие девяностые» (наследие де-факто революции августа 1991 года);
3) государственная пропаганда, отражающая желание Кремля навечно законсервировать свою власть и подстёгиваемая страхом перед цветными революциями на постсоветском пространстве;
4) довольство общества нынешней властью, уровнем благосостояния и патриотической риторикой.

Тем не менее, пропаганде так и не удалось до конца окрасить слово «революция» в негативные тона. В последние пару лет в речах охранителей, патриотов и штатных телепропагандистов «революция» вытеснилась более звучным термином «майдан». Бороться с «майданом» оказалось приятнее и понятнее, чем с революцией.

В сферах же неполитических, «революция» по-прежнему сохраняет позитивные смысловые оттенки: «революционный прорыв в медицине», «настоящая революция в авиастроении», «революционные для сложившейся научной парадигмы идеи» — это всё похвалы, а не ругательства.

Занятно, что в самом тексте «Трёх Толстяков», в отличие, например, от «Чиполлино» и сказок Волкова, слово «революция» ни разу не употребляется.

Зато там есть любопытный атрибут, знаменующий создание нового мира, победу, единение добра: это песня победившего народа. Триумфально-сокрушительный эффект песни (хотя ни мелодии, ни слов Олеша не приводит) – сразу вызывает в памяти Марсельезу или Интернационал. Но стоит вспомнить, что некую особую, великую Песню – пел и лев Аслан, при создании Нарнии. Сама песня Аслана создавала новый мир.

Здесь мне видится перифраз библейской формулы «в начале было слово». Возможно, мир, созданный словом, лишённым поэзии и мелодичности, – показался Льюису недостаточно совершенным, и в «Хрониках Нарнии» он пожелал исправить это упущение: началом Нарнии стало не слово, а песня.

Сюда же можно отнести и цитату из Пелевина: «Я никогда не понимал, зачем Богу было являться людям в безобразном человеческом теле. По-моему, гораздо более подходящей формой была бы совершенная мелодия – такая, которую можно было бы слушать и слушать без конца».

Так и у Олеши: поющий народ – может, ещё, конечно, и не народ-богоносец, но песня его несомненно обладает высшей, едва ли не сверхъестественной (сакральной) силой, и символизирует высшую правоту:

«Плотная пёстрая волнующая стена обступила Толстяков.

Люди размахивали алыми знамёнами, палками, саблями, потрясали кулаками. И тут началась песня. Тибул в своём зелёном плаще, с головой, перевязанной тряпкой, через которую просачивалась кровь, стоял рядом с Просперо.

– Это сон! – кричал кто-то из Толстяков, закрывая глаза руками.

Тибул и Просперо запели. Тысячи людей подхватили песню. Она летела по всему огромному парку, через каналы и мосты. Народ, наступавший от городских ворот к дворцу, услышал её и тоже начал петь. Песня перекатывалась, как морской вал, по дороге, через ворота, в город, по всем улицам, где наступали рабочие и бедняки. И теперь пел эту песню весь город. Это была песня народа, который победил своих угнетателей.

Не только Три Толстяка со своими министрами, застигнутые во дворце, жались, и ёжились, и сбивались в одно жалкое стадо при звуках этой песни, – все франты в городе, толстые лавочники, обжоры, купцы, знатные дамы, лысые генералы удирали в страхе и смятении, точно это были не слова песни, а выстрелы и огонь.

Они искали места, где бы спрятаться, затыкали уши, зарывались головами в дорогие вышитые подушки.
»

@темы: терминология, слова, размышление, политика, книги, историческое, изумрудное, достоевский, впечатления, чиполлино, три толстяка

записки Чугунного Дровосека

главная